- Пулевое ранение в голову. Хорошо, что по касательной. Но... с близкого расстояния. Почти в упор. Сни­мок дал неутешительный прогноз. Пришлось де­лать трепанацию черепа. Медицина может вами гордиться.

-  Когда? - прохрипел он. - Когда... это... было?

- В середине апреля. Почти месяц назад. Сей­час май на дворе. Все это время вы были без со­знания.

«Неправда! Я все о вас знаю, все видел и все помню!»

- Сейчас вы в реанимационной палате. Чест­но сказать, никто не ожидал. Но... Хороший уход, здоровый организм... Жене спасибо скажите.

- А вам?

- Мне... Это моя работа.

«Это моя работа», - вспомнил вдруг он. Те­перь только понял, как же все это глупо. И дале­ко. Далеко и глупо. Герман прав. Герман...

- Где Герман?

- Что? - зашевелила губами жена.

- Почему... Почему ты так тихо говоришь? Почему вы все так тихо говорите?

Они переглянулись. Заметил тревогу в глазах жены. Что-то с ним не так. И где Герман?

- Саша, тебе надо отдохнуть, - заботливо ска­зала жена.

Он и сам чувствовал, что устал. Маша взяла шприц, вновь переглянулась с доктором. Тот еле заметно кивнул. Укола не почувствовал, голова болела сильнее. Потом любимая темнота приня­ла в свои прохладные объятия. Жаль, что теперь она лишена абсолюта. В ней появились звуки. И золотые мухи. Они мелькали, суетились, жужжа­ли и не давали забыться. Иногда жалили. Больно.

Проснувшись, вновь увидел солнечный свет и зеленые листья. День продолжался. Время для человека здорового и человека больного течет по-разному. У больного оно раскалывается на две части: до болезни и после. Та, что после, слива­ется в сплошную полосу. Неделящуюся на вре­менные отрезки. Весь ее смысл - вернуться к нор­мальной жизни. К той, что была до болезни. Той, в которой есть дни недели, часы, минуты...

В какой-то момент этого бесконечного дня в палате появился Герман и целиком заполнил ее маленькое пространство. Большой, шумный, ве­селый. Или кажущийся веселым? Принес фрукты, конфеты, минеральную воду и принялся рас­кладывать все это на тумбочке. Маша молча сле­дила за ним. Не хотелось бы поймать ее взгляд. Герман был все также красив. Светлая рубашка оттеняла золотой загар, губы, как всегда, с нача­лом весны и тепла потемнели, словно на них за­пеклась кровь.

— Ему нельзя конфеты, — сказала Маша.

- Ты съешь, - широко улыбнулся Герман. -Женщины любят сладкое.

Маша покраснела. Завьялов застонал. «Ну за­чем все это? Зачем?»

- Что, Зява, болит? — заботливо спросил Гер­ман, присев у кровати.

Маша отошла к окну. Но из палаты не ушла. Он бы на ее месте сбежал, рядом с Германом ни одна женщина не может чувствовать себя в безо­пасности.

- Расскажи, - попросил он.

Горанин все понял. Заговорил неторопливо, явно подбирая слова:

- Понимаешь, какая штука вышла. Косой ре­шил вытрясти из моего соседа деньги.