Противостоять Горе было невоз­можно.

Самого Завьялова в детстве звали Зявой. Он был почти на голову ниже друга, худой интелли­гентный мальчик с некрасивым умным лицом. Хорошо учился, вечерами много читал вместо того, чтобы бегать на свидания с девочками, а по выходным водить их на дискотеки. Теперь багаж его знаний и опыта был настолько велик, что при­давливал к земле. И без того невысокий Зява по­стоянно сутулился, в то время как огромный Гер­ман ходил прямо, расправив широкие плечи. Им бы с Гораниным теперь поменяться местами, того бы на оперативную работу, а капитана - в проку­ратуру, да не сложилось. Зяву считали человеком неудобным. Есть такое понятие: молчаливое со­противление. Зява никогда не поднимал голоса, был, что называется, вещь в себе, и это отпугива­ло людей. Зяву обходили и симпатией, и должно­стями. Хотя умнее его человека на оперативно-розыскной работе не было. Капитан Завьялов мол­ча тянул свою лямку, а раз в неделю, под выход­ные, слушал циничные откровения Германа за бутылкой водки. Зачем ходил к нему? Сам не мог понять. Но продолжал ходить. Странная дружба продолжалась. Зява словно испытывал собствен­ное терпение.

...Они вышли на крыльцо, Герман достал си­гареты, предложил другу. Вообще-то Горанин не курил, но в пятницу вечером позволял себе эта­кую шалость. После выпитой водки и выплес­нутой из души грязи одна-две затяжки приводи­ли его в состояние, сходное с натянутой гитар­ной струной. Смог бы зазвенеть, запеть, если по­просят. Был месяц апрель, снег растаял, но сол­нце еще не прогрело землю, по ночам бывали сильные заморозки. До минус десяти. Проморо­женный воздух звенел, словно горный хрусталь. Казалось, любой громкий звук способен разбить его вдребезги. Горанин, немного хмельной, на­кинув на плечи кожаную куртку, стоял на крыль­це без шапки и не спеша с наслаждением затя­гивался сигаретой. Темная прядь волос картин­но падала на высокий лоб, карие глаза влажно блестели. Холода он не чувствовал. Завьялов невольно поежился: бывают же на свете такие красивые люди! И тоже потянулся за сигаретой. Он курил много, особенно когда нервничал. У Александра Завьялова было потрясающее чутье на неприятности. Вот и сегодня лихорадило. Он ждал, что вот-вот раздастся оглушительный звон, и хрупкая хрустальная тишина в один миг превратится в осколки. Но было тихо. «Почуди­лось», - подумал он. В отличие от Горанина, холод почувствовал моментально и начал трез­веть.

- Пойдем, что ли, - кивнул Герману. - Холод­но стоять.

- Ну пойдем.

Когда они вышли за ворота, Горанин споткнул­ся в темноте и начал материться. Завьялов молча улыбался. Герман выпустит пар и успокоится. С соседом связываться не будет, в этом он осторож­ный. Потому и положение его такое прочное."

"Ночь была безлунной.