А после пятого спросила:

- Ты что, меня проверяешь?

- С чего ты взяла? - пробормотал он.

- Неужели ты думаешь, что я способна тебя бросить вот такого... такого... - она замялась, а он моментально вышел из себя.

- Больного, да? А если бы я был здоров? Ушла бы, да? Ну, скажи!

- Саша, перестань.

- Ты либо прячешься от меня, либо...

Он боялся произнести вслух свое подозрение, что у Маши появился любовник, поэтому, гром­ко хлопнув дверью, выскочил на улицу.

Городская больница находилась на самой ок­раине N, на пересечении двух дорог. Одна огиба­ла Фабрику, другая вела в Долину Бедных. От дома, где жили Завьялов и Маша, до больницы было минут пять-семь быстрым шагом и столько же от нее до коттеджа, в котором жил Герман. За­вьялов, выйдя от Маши, направился было к нему, но передумал и развернулся на полпути. Ничто теперь так не выводило его из себя, как вид бла­гополучного и здорового друга, который благо­разумно не полез под пулю в отличие от глупого и безрассудного Зявы,

«Мне надо чем-то себя занять, - думал он по дороге к дому. - Иначе можно запросто сойти с ума». Денег им с Машей хватало. Даже остава­лось, и они открыли счет в банке. Жена работала сверхурочно, хватаясь за любую возможность подработать, он получил солидную сумму при от­ставке, да и ежемесячные выплаты были по мак­симуму. Не многие пенсионеры в городе столько получали. Завьяловых теперь считали людьми за­житочными, он даже начал чувствовать скрытую неприязнь фабричных. От бедности и безысход­ности люди невольно обесценивали такие вещи, как здоровье, любовь и тихое семейное счастье. Зато деньги, которых ни у кого не было, возводи­лись в культ.

Завьялов понимал, что в этом нет их вины. Сам он к деньгам стал равнодушен. И к неприяз­ни окружающих тоже.

По ночам, мучаясь бессонницей, он пытался разобраться в случившемся и приходил всегда к одному и тому же. «Господи, прости их, - произ­носил мысленно, глядя за окно, в темноту. (С тех пор, как побывал по ту стороны жизни, стал тай­но верить в Бога.) - Господи, прости! Ибо они, как дети. И, как детям, им хочется конфет. А дос­тается только черный хлеб и слезы. Слезы...»

Так было и в ту ночь: он мучился бессонни­цей, а утром встал, доехал на автобусе до центра и в городском универмаге купил краски.

День третий

Его рисунки Маше не понравились. Понача­лу она обрадовалась, что муж бросил хандрить и с упоением предался новому увлечению. Но од­нажды, увидев одну из акварелей, невольно вздрогнула:

- Саша, что это?

- Темнота, - коротко пояснил он.

- Темнота? - удивленно переспросила жена."

"Да, черного цвета на альбомном листе хвата­ло. Но фон был весь испещрен какими-то точка­ми, черточками и кружками. Она смотрела и не могла понять. Так и сказала растерянно:

-  Я не понимаю... Ребенок нарисовал бы лучше.