И под раскаты его хохота наша кабинка постепенно понеслась. Сначала мне было весело и жутковато, но потом я понял, что мне плохо. Кабинка вращалась так быстро, что все вокруг смешалось в какую-то разноцветную кашу. Я не видел ничего – только мамино серое лицо рядом, – а когда казалось, что хуже уже некуда, становилось еще хуже: кабинка крутилась еще быстрее и еще резче опрокидывалась вниз.

– Мама, мне плохо, – крикнул я. Но мой голос потерялся в музыке, которая раздавалась из динамиков. На одном из поворотов я увидел, что мой рюкзак выкатывается из кабинки. Мама попыталась удержать его ногой, но у нее не получилось, и рюкзак вылетел наружу.

– Мой рюкзак! – заорал я.

– Ничего страшного, мы его потом заберем! – крикнула мама.

– Там Вильгельм

– Что?!

– Вильгельм!!!

Я почувствовал, что карусель стала замедляться, а потом увидел, что аттракционщики вбегают и что-то ищут. Наконец один из них поднял мой рюкзак. Мама закричала:

– It’s ours. Let us leave![5]

Схватив рюкзак, мы выскочили из кабинки и сели на траву, чтобы перевести дух.

– Меня чуть не стошнило. Как только люди это выносят, – сказала мама. Но я ничего не ответил ей. Я посмотрел на рюкзак, и ужасное предчувствие закралось мне в душу.

– Мама, смотри!

– Что такое?

– Он весь порвался.

– Ничего страшного, мы зашьем.

Мой красивый синий рюкзачок, который бабушка купила мне перед школой, выглядел так, как будто огромное чудовище его пожевало, а потом выплюнуло. Весь грязный и с дырками в нескольких местах. Мама расстегнула молнию и прижала руку к губам. Все, что было внутри, как будто попало в мясорубку: наушники, которые мне подарили на Новый год, все смялись, блокнот выглядел так, как будто ему сто лет, а айпад превратился в мертвую железяку, согнутую пополам. Мама вытряхнула остатки моих сокровищ на траву. И вдруг я увидел то, что раньше было Вильгельмом.

Хвост, из которого торчала вата. Две ноги. Голова с шеей, на которую был по-прежнему намотан полосатый шарф, и с одним ухом. И еще одно длинное ухо. Я закричал. До этого я и не представлял, что умею кричать таким страшным голосом. На нас все оборачивались, но мне было все равно. Я кричал как сумасшедший, а мама обнимала меня и прижимала к себе и шептала:

– Успокойся, успокойся, мой милый. Мы его починим. Мы зашьем. Я что-нибудь придумаю, только успокойся.

Но я не мог успокоиться. Рыдания вырывались из меня какими-то рваными кусками, и я сквозь слезы видел, как мама идет к кассе аттракциона, как она кричит что-то и швыряет в кассу айпад, потом поворачивается и идет обратно ко мне, а айпад летит обратно ей в спину. Как один из аттракционщиков смотрит на меня и смеется, а мама кричит на него и показывает ему средний палец.

– Морковкин, пойдем. Давай, малыш. Ну же, успокойся.