Про себя ничего отрицать не собирается, даже не заикнулся, а меня к стенке припирает. Был бы у меня мужской детородный орган, я бы этого мудака на нем повертела.

Карусельки, епта, дорогой!

Истерика. Да, знаю. Но, что поделаешь? Жизнь еще та сучка.

А потому я, высоко подняв голову, марширую до двери. И только там, положив руку на ручку, оборачиваюсь и припечатываю его, все еще смотрящего мне вслед.

— Спасибо тебе за жизненный урок, Марк. Было…весело. И поучительно.

И покинула кабинет. Ни слова не сказав о жалкой и тупой на всю голову Лиане. Потому что я выше всего этого дерьма. Пусть Хан на пару с ней его хлебает и расхлебывает, а я пас. Да, будет адски тяжело, но я справлюсь.

До выхода из здания меня по-прежнему сопровождали два шкафчика. Вывели за пределы здания и скрылись.

Вот так и закончилась эта история. Вдох-выдох. Быстро. Больно. На разрыв.

Что там дальше по плану?

А дальше была долгая дорога. Пешком. До кровавых мозолей на высоких каблуках. И снова под дождем. Ветер трепал мои мокрые волосы, но это было не сравнимо с тем, как потрепала меня жизнь за последнее время."

"В совершенной прострации я шла, не понимая куда. Конечно, мне было страшно, обидно и бесконечно тоскливо, но я заставляла себя передвигать конечностями снова и снова, пока неожиданно для себя не добралась до салона красоты, который принадлежал Нинке.

Ввалилась туда, еле волоча ноги и, увидев подругу, жалобно расплакалась, оседая на пол. Секунда и я уже рыдаю в теплых объятиях Ковалевой. Кто-то из ее девочек капает мне в рюмку валериану, кто-то рыщет по полкам в поисках коньяка. А я не могу и слова вымолвить.

Я раздавлена.

— Что случилось, Татка?

— Не любил… Никогда…. Только…пользовал.

— Милая, — снова обнимает меня Ковалева и гладит по голове, повторяя как мантру то, что когда-то советовала ей и я, — все пройдет, время лечит, Тань, лечит, вот увидишь. Потом еще смеяться будешь, что посмотрела в сторону этого недоноска.

Это такие простые и понятные слова, да? Но не тогда, когда тебе в сердце раз за разом вонзают ржавую грязную вилку, оставляя рваные раны, которые уже начинают взбухать и гноиться.

И я понимаю сейчас только одно — на нормальную жизнь в ближайшее время у меня нет шансов. Только существование. Долгая дорога в полубреду через бесконечное поле, залитое густым, ядовитым туманом — вот и все мое обозримое будущее…

— Так, Сажина, у меня жить будешь. Под присмотром, так сказать. У меня твой фашист тебя не найдет, а если и да, то я ему пропишу промеж его красивых зенок так, что все зубы растеряет. И никаких возражений!

Так и случилось. Вот только кроме постоя, у подруги пришлось просить еще и ее время, потому что я очень сильно заболела. Видимо сказалось мое двухдневное шатание по промозглой Москве.