Захотелось выскочить из кабинета или хотя бы отвернуться, чтобы не наблюдать вот этого всего, когда взрослый, солидный товарищ из госбезопасности с трудом удерживается, чтобы не взвыть.

— Еще водички?

— Ничего, благодарю… в общем, я вышел на платформе, где толкучка, вы знаете. А из вагона никто не вышел. Я решил: мало ли, заснула, проспала остановку, мы рано выехали. Один поезд обратный, второй, третий… я не помню, сколько проторчал на этой проклятой платформе. Кинулся домой — теща говорит, что Галины нет. Я обратно на вокзал, проехал по всем остановкам, до конца…

Он отнял руки от лица:

— Помогите, товарищи. Как это может быть, чтобы человек просто пропал, как не было? Неужто за это мы воевали, ради этого победили?

Не было ни малейшего надрыва, пафоса в его голосе, в словах, это была тихая, отчаянная мольба, крик о помощи несчастного, осиротевшего человека.

Акимов вдруг вспомнил слова старого преподавателя на курсах следователей: «Если, Сергей, хотя бы однажды станет тебе недосуг выслушать, или на людей плевать, или просто скучно — немедленно разворачивайся и сразу рапорт на стол. Беги куда угодно, но следователем не оставайся ни минуты». Он представил, сколько пришлось пережить этому Яковлеву, что он должен испытывать, скромный снабженец-хозяйственник, каждый раз, когда видит перед собой очередную посиневшую пятку с криво накорябанным номером.

Возможно, нечто в том же духе блуждало в голове у Остапчука: лицо у него было сочувствующим. Правда, что-то было не так с поджатыми губами и выражением глаз.

Яковлев ни с того ни с сего принялся умиленно рассказывать, с каким восторгом Галочка описывала фасон вожделенной шубки, как беспокоилась о том, не слишком ли дорого и пойдут ли ее сапожки под обновку. Потом по второму кругу пошло повествование о проклятой поездке, о том, что вроде бы в зале ожидания Галочка с какой-то теткой беседовала, и та уговаривала: поедем лучше в Пушкино, на тамошнюю пушнину, выбор больше и дешевле. Далее пошли вроде бы безобидные, но отчетливые жалобы на МУР, и Акимов был вынужден прервать:

— Товарищ Яковлев, если у вас имеются конкретные претензии, то их лучше направить в прокуратуру. Мы не вправе давать оценку действиям МУРа…

— Простите! Я плохо разбираюсь в субординации, отнимаю у вас время. Конечно, я ухожу. Просто как представлю, что сейчас возвращаться в пустую квартиру…

— А теща ваша где же? — удивился Акимов.

Яковлев сглотнул:

— Скончалась. Сердце… один я остался. Прощайте, товарищи. Спасибо, что выслушали."

"Он поднялся, протянул руку сперва одному, потом другому. В это время открылась входная дверь, послышались шаги, в кабинет проник маленький, серьезный Кадыр Муртазин, кассир сберкассы.