Нам не помешает немного остудиться.

Но, вопреки своим же мыслям, я продолжаю оставлять красные отметины на его коже. Трогаю, смотрю с каким-то диким восторгом, словно все, что сейчас происходит, мы делаем в последний раз.

Губы начинают дрожать. Ваня думает, что от холода, и тянет на берег. Но холод тут ни при чем. Я просто представить себе не могу, если его больше не будет в моей жизни. Эти четыре месяца дались с невероятным трудом.

Почему я должна выбирать? Почему должна его терять?

– Ты остаешься в Москве? – натягиваю платье на мокрое белье. Тороплюсь, и от этого движения выходят резкими, ломаными, словно я робот.

Настроение снова падает к нулевой отметке.

– Остаюсь.

– И ничего не хочешь мне сказать? – шепчу, растирая колени ладошками. Нервное.

– Что, например? – Токман смотрит на горизонт, а меня начинает штормить.

Злость снова берет верх.

– Ничего. Все, счастливо оставаться.

Вскакиваю на ноги и решительно хочу уйти. Даже успеваю сделать пару шагов, прежде чем оказываюсь заключенной в его объятия.

– Я хотел предложить адекватно повстречаться. Теперь же мы можем себе это позволить?!

– Ничего я с тобой делать не собираюсь, – начинаю брыкаться, но от моих телодвижений его захват лишь усиливается.

– И именно поэтому притащила меня сюда, – смеется.

–  Я тебя не звала. Ты сам пошел.

– Долго еще?

– Что? – затихаю, немного поворачивая голову.

– Будешь устраивать истерику?

– Сам ты истеричка. И вообще, где ты был все это время? Где ты был? Не звонил, не вспоминал… пока я там… я там…

Договорить он не дает, перебивает:

– Думал.

– Думал? Ты нормальный? О чем можно думать четыре месяца?

– О многом. Пошли в дом, у тебя губы синие.

– Никуда я с то…

На этих словах Ваня резко разворачивает меня к себе лицом и целует.

43

Иван

Можно сколько угодно убеждать себя в безразличии, но, когда его нет… никакие мысли не помогут сохранять холодную голову.

Только инстинкты с примесью злости. Будоражащий голод.

Азарина пестрит своим псевдонедовольством. Что-то еле слышно бормочет. Трогает мои плечи, оставляя на и так красной от солнца коже отметины.

Протестует, а потом срывается. Снова…

Словно летит с обрыва.

Я тебя поймаю, Тата. Конечно же, поймаю…

Впиваюсь пальцами в узкую талию. Жестко, без права на отступление.

– Я сдаюсь, Ванечка, – тихий Таткин голосок врывается в сознание ураганом, – сдаюсь…

Не могу от нее оторваться и отпустить не могу. Все условные, поставленные себе запреты тлеют.

Она дрожит в моих руках.

Красивые изгибы тела дурманят.  Затмевают остатки рассудка.

Первая и такая ленивая медлительность движений тает.  Теперь ее просто невозможно сохранить.

– Подними руки, – толкаю Тату к дереву, избавляя нас от этой желтой тряпки под названием платье. – Ну же!

Нетерпение зашкаливает.

Матовая, бронзовая кожа.