Но что же делать слабым и немощным? Тем, кому не хватает воли победить свои пороки? – похоже, сатанист сел на любимого конька. – А христианство идеально тем, что примет тебя любым. Даже опустившимся и ничтожным. Вы как считаете, стипендиат?

– Я?.. – резко отвлекаюсь от нутра итальяшки. О чем он вообще? Какое мне дело до святош? Мне бы одного сатаниста придушить и ладно.

– Да, ведь вы сейчас представляете самый большой слой общества, – улыбается Сальдоре. – Наш неидеальный мир наполнен простолюдинами, именно они сталкиваются с болезнями, произволом аристократов, бедностью.

– Судя по вашему костюму, с последним вы не понаслышке знакомы, – лыбится Лукино.

Сдерживаю злость. Спокойствие, Тём, уделай итальяшек на их же поприще. Тебе ни фига не известно про тонкости религий, верно, но твоего огромного опыта больше ни у кого нет. О силе воли и вере в себя ты знаешь всё.

– Судя по тому, как вы описываете христианство, это, правда, идеальная религия, – говорю, глядя на Сальдоре, который до ушей улыбается, но легкую победу ему не даю. – Точнее было бы в мире без войн. В мире, которого не существует и никогда не будет существовать.

– Поясните, – мрачнеет Сальдоре.

– Сварог требует от нас запредельных усилий – это верно. Но не по прихоти. Просто таков мир – им правит сила. Если сегодня мы все опустим руки, перестанем рвать жилы, тренироваться, потому что бог сказал, что любит нас любыми, то завтра нас не станет – останутся лишь головы, торчащие на кольях. Это мир войн, кровопролития, подчинения. Мир силы и жесткости. И нам нужны столь же жестокие боги, чтобы пинали нас под ленивые жо… кхм… спины в смысле.

Ох, меня понесло. Едва не брякнул лишку. А так эффект удался – Лукино больше не лыбится, да и Сальдоре что-то затих.

– Вот оно как мыслит молодежь России, – задумчиво брякает сатанист.

Надеюсь, я ему не дал подсказку, как нагнуть раком всю империю. А то нехорошо получится.

– Браво! – хлопает в ладони София, благодушно улыбаясь мне. – Истинно русский дух и бесподобный патриотизм.

– Да уж, и честности вагон, – бурчит Кали, но итальянцы на нее не смотрят. Похоже, они решили, что Оля не из нашего круга.

– Мы откланиваемся, блистательная София, – целует ей ручку старший макаронник. – Уж простите."

"– Сегодня ваш порох быстро иссяк, маркиз.

– Да уж так, perdonete[1].

Мы остаемся втроем, и я тут же отхожу от стервы к Кали:

– Прости!

– Не хочу тебя видеть, – отворачивается. – Вообще пойду домой.

И не идет никуда, топчется на месте. Хватаю девушку за руку, резко разворачиваю к себе.

– Твой я спутник, твой! И на вечер, и на всю жизнь – на эту и все другие.

– А тогда чего…

– Да, тупая тема, извини. Просто итальяшки мне важны.