А еще я родила ему внука, но дети от нищенок ему не нужны. Или нужны, но без самих нищенок. Опять этот липкий, пронизывающий страх. А вдруг заберут у меня Ваську? Можно же и службу опеки купить, и суд, господи ты боже мой. Придумают, что я алкоголичка или плохая мать, свидетелей притащат.

— А там Красинский-младший, так что нечего бояться. Он три года в Лондоне провел.

— О нет! — вылетает само собой.

— Ну чего ты, Иванка? Мы с ним вчера на открытии галереи разговорились и сразу же решили замутить общее дело. Парень толковый и сговорчивый, не то что его отец. Вечно в позах и с двойным дном.

Да уж, действительно. Нечего бояться. Только ноги не идут. Может, потерять сознание? Скажу, что давление упало. Изображу сердечный приступ. Прогуглю, как выглядит человек при отеке Квинке, и сыграю в лучших традициях школы-студии МХАТ. Все что угодно, лишь бы не видеть этого человека.

— Он три года в Британии прожил. По слухам, отец сослал. Так он опыта набирался, сейчас вернулся и здесь свой бизнес планирует строить.

— И что он там делал? — выдавливаю жалким, писклявым голосом.

Лифт закрывается, и мне становится душно.

Не хочу его видеть, особенно после дорожного представления. Даже если вчера он столкнулся со мной на выставке случайно, то сегодня притащился уже явно специально, жук-огородник. Громко выдыхаю. Ну почему в лифтах не предусмотрены окна? Я бы вывалилась ненароком.

— Понятия не имею, что он там делал. Картофель и сахарную свеклу выращивал, — смеется Каругов, пожимая плечами. — Знаешь, сколько пахотных земель в восточной Англии? Это я шучу. Ему нужны мы, и это главное. Приехал и сразу к нам, минуя конкурентов. Ну классно же, Иванка Игоревна?

— Очень.

— Ну вот. У тебя лицо счастьем должно светиться. Сейчас же сотри эту кислую физиономию. Нас ждут великие дела.

Натягиваю искусственную улыбку и скалю зубы. До конференц-зала десять шагов, а у меня как будто гири к ногам привязаны. Хочется содрать пиджак, блузку и юбку, которая кажется еще уже, чем до этого. Невыносимо жарко внутри.

И когда мы уже почти заходим в комнату, Каругову звонят, и он отступает, разворачиваясь обратно в коридор. О ужас! Я остаюсь одна в раскрытых дверях. Бежать поздно и глупо. Ни за что не покажу, что нервничаю.

В зале, кроме Димы, никого нет. Все остальные не успели прийти? Или куда-то свалили? И если бы не Владимир Иванович с его мобильником, можно было бы пережить эту встречу спокойно. Но начальник смылся, а за огромным столом, вальяжно развалившись в кожаном кресле и нагло щелкая колпачком ручки, сидит Красинский-младший. Увидев меня, он расплывается в довольной улыбке и смотрит очень внимательно и цепко.

Откуда такая радость? Мы расстались практически врагами, он психовал, обзывая меня продажной девкой.