Там бы вас сразу поставили в известность!”

Дальше он начинает что-то долго говорить о том, что мой друг не хочет работать и много из себя воображает, считая себя выше окружающих. Предоставив “хозяину” возможность выговориться, наконец останавливаю его словесный поток: “Я понимаю. Но это ваши дела, я в них не разбираюсь. Я приехала на свидание к этому человеку, и я его хочу видеть”.

Тогда он принимается за меня. Следуют долгие расспросы: чем я занимаюсь и кем прихожусь зэку. Опасаясь, что иначе нам точно не предоставят свидание, говорю, будто мы состояли в гражданском браке, хотя это не так. “Ну вы ж ему только сожительница, а не жена”, — с презрением бросает начальник. “И что?..” — отвечаю. “Когда расписываться собираетесь?” — “Мы планируем по освобождению”, — отвечаю вслух, а про себя думаю: “Какое твое собачье дело?”

Пока он методично «раскладывает меня по полочкам», я за ним наблюдаю и вижу его колебания. В душе я уверена, что теперь, когда за моей спиной уже многие километры пути и часы ожидания, я добьюсь свидания во что бы то ни стало.

Ура! Я победила! Стена рушится. Начальник говорит: “Хорошо. Выведем из изолятора на пятнадцать минут…” И предоставляет нам свидание, оговаривая следующие условия: свидание будет проходить в присутствии сотрудников, в “гостинице” — это помещение для приезжающих на свидания, откуда мне запрещается выходить на территорию колонии.

Через некоторое время под конвоем привели моего друга. И тут меня ждала радостная весть: не знаю, по доброте начальника или по инициативе охранников, нам увеличили продолжительность свидания до сорока минут, и оно проходило наедине. Всё же мы так и не поговорили толком. Хотя очень радовало уже то, что мы встретились.

Спустя несколько лет, мысленно возвращаясь к тому опыту всего лишь краткого соприкосновения с тюремной жизнью, причем, вероятно, не с худшей ее стороной, вспоминаю пережитый тогда шок.

Восприятие тюрьмы человеком с воли, возможно, близко к тому, что испытывает заключённый, впервые оказавшийся в неволе, когда происходящее воспринимается намного острее, пока не становится привычным, бытом, тем, что в целях самосохранения уже перестаешь замечать, относясь к этому как к чему-то само собой разумеющемуся. Тюрьма, наверное, не забывается никогда."

"Конечно, мы сами в этом виноваты. Хотим верить в то, что нам говорят, и верим, что им там плохо, и вообще они не виноваты, и это досадное недоразумение, хотя законопослушного гражданина никто не посадит. И что денег у них там нет, хотя, если надо, и телефон находят, и деньги на него, я уж не говорю о спиртном и наркотиках, которых там почему-то больше, чем здесь. А всё денег у них нет, ну прям самые несчастные. Некоторые живут там — любая позавидует.