Глазок совсем не было видно, а вот ротик был – и жадно разевался, открывая две розовые полоски крохотных десен.

– Как котенок, – тихо проговорила она. – Его покормить скорее надо. Маленький мой… Тимоша…

Что отец и мать сделали с телом, Наташа долгое время не знала. И не интересовалась. Только потом мать рассказала ей, что хотели похоронить женщину на кладбище, но побоялись, что их увидят односельчане, – и отец вырыл яму недалеко от того места, где она умерла.

– Побоялись мы, Наташа, крест поставить – увидит кто, разроют могилу, проблем не оберешься, – говорила мать.

 – Скажут – вы же и убили. Я там рябинку посадила, над могилой, и хожу туда каждый день. В церкви отпевание заказала заочное, все сделала, как надо, и девятый день мы поминали с отцом, и сороковой, так что ты не беспокойся. Я одежду-то несчастной той осмотрела – отец твой не смог. Ничего у нее не было. Как с неба свалилась.

Мать не стала говорить Наташе, что еще долгое время она со страхом выискивала в новостях объявления о пропавшей женщине. Но так ничего и не услышала. Ни в Рязани, ни в окрестных селах не пропадала беременная женщина.

«Бродяжка», – решила Лидия Петровна и успокоилась. Поначалу старалась каждый день выбирать часок, чтобы сходить помолиться на могиле, но постепенно ее визиты становились все реже и реже.

Наташа вернулась в город. Позвонила в детскую поликлинику. Позвонила в свою школу. К ее изумлению, никто особо не удивился – в школе все решили, что она до последнего скрывала беременность, а в поликлинике ее сначала грубо обругали за роды дома, а потом объяснили, где молочная кухня. Следующие полгода Наташа провела, как во сне, – между пеленками, кормлениями, убаюкиваниями ночью и снова пеленками.

Мальчик был на редкость спокойный, но она все равно уставала неимоверно. Олег существовал параллельно, сам по себе, – в виде хмурого невыспавшегося мужчины, уходящего куда-то утром, и хмурого уставшего мужчины, появляющегося откуда-то вечером. Откуда брались деньги, Наташа не спрашивала – ей было неинтересно. Ей все было неинтересно, кроме Тимоши. Тимофея. Тимки. Она не замечала, что Олег становится все более молчаливым, что он не заглядывает по вечерам в детскую кроватку, не смеется над глупостями растущего малыша и никогда не берет Тима на руки. Она делала все за двоих и была совершенно счастлива. Иногда по ночам ей снилась та женщина – она смотрела, не щурясь, на солнце синими глазами, и лицо у нее было такое же спокойное, как после смерти. Но эти сны Наташу не волновали.

Когда Тимоше было около восьми месяцев, Олег предложил отдать ребенка в детский дом.

– Наташенька, милая, – чуть не плакал он, – не люблю я его, понимаешь? Для меня он – чужой ребенок, от какого-то чужого мужика.