– Наташ, у меня колостома, – буркнул Альберт Владимирович, – после ранения осталась, а закрывать никто не берется. Даже твой отец отказался, мол, лучше быть живым с колостомой, чем мертвым без нее. Довольно спорное утверждение…

– Вы поэтому его недолюбливаете? – перебила Наташа.

– Так точно. Все мои задвиги поэтому. И бегаю я тоже из-за колостомы.

– А какая связь?

– Перистальтику регулирую и тестостерон сжигаю.

Наташа вздохнула:

– Слушайте, я даже не знаю, что и сказать…

– Да ничего не говори, и так все ясно."

"– Да вы просто дебил неадекватный! – Наташе хотелось вскочить, заорать, может быть, даже встряхнуть Глущенко, но сил на это не было.

Какое же это было счастье – узнать, что все подозрения оказались напрасными. – Вы взяли и убили надежду из-за хреновни, которая вообще ничего не значит. То есть, простите, это не хреновня для вас, но для меня она не значит абсолютно ничего.

Глущенко покачал головой.

– Это просто особенность, – продолжала Наташа. – Вот у меня жопа большая, а у вас колостома, и что теперь?

– Не знаю. – Глущенко подошел к стулу, на котором, сгорбившись, сидела Наташа, и тяжело положил руки ей на плечи.

 – Сколько ж ты пачек высадила сегодня, Наташа?

– Не переводите тему.

– Не знаю, как мы будем…

– Я тоже этого не знаю.

Она встала и осторожно провела кончиками пальцев по щеке Глущенко.

Он обнял ее, хотел поцеловать, но Наташе вдруг стало стыдно, и она отвернула голову.

– Поехали ко мне? Я хоть переоденусь и зубы почищу, чтобы не омрачать наш первый раз своим смрадным дыханием.

– Вот видишь? Ты стесняешься из-за такой ерунды, а представь, мне каково?

– Да понятно.

Надежда Георгиевна не без удовольствия вела кочевую жизнь.

Первую ночь они с Аней скоротали у Ларисы Ильиничны. Русичка предлагала им оставаться сколько потребуется, но Надежда Георгиевна не могла поступить так подло с женщиной, у которой только разгорается роман. Обзвонив своих немногочисленных друзей и выслушав про ремонты, нагрянувших родственников и болезни, она обратилась к Наташе. Это было нагло и неловко, их ничто не связывает, кроме трех недель, проведенных в суде, но отчаянные времена – отчаянные меры.

Не дослушав жалкое и униженное блеяние, Наташа тягучим от счастья голосом заявила, что может принять сестру по правосудию и у себя, но тут как раз освободилась прекрасная комната в коммуналке с нормальными соседями, где они могут пожить какое-то время.

Вечером она приехала вместе с высоким сухопарым человеком, отрекомендовавшимся Наташиным женихом. Оба сияли от счастья, и Надежда Георгиевна искренне пожелала им всего самого хорошего.

Наташа еще не совсем оправилась от своего сотрясения, поэтому за рулем сидел ее жених.