Вслух Колпица попрекнула:

– Что не напоишь? С него крови вытекло, ему пить надо!

У головы раба стояла большая кружка, рядом во мху лежало утиное горлышко.

– Поили, – всхлипнула Тёмушка. – Не может… не пьёт…

Чернавка в ответ досадливо зашипела. Макнула в кружку перст, провела кощею по губам. И ещё раз, и ещё. Сперва ничего не происходило. Потом губы ожили, потянулись за каплями влаги. Свободной рукой Колпица достала из поясного кармашка скляночку. Зубами выдернула пробку, влила в кружку что-то белёсое и густое, как сливки. Размешала. Отняла палец, вложила вместо него утиное горлышко. Кощей начал глотать, сперва неуверенно, потом жадно.

Чернавка приказала Тёмушке:"

"– Тёплой водицы добудь. Два ведра. И ветоши чистой.

– Да я… кто же даст…

Боязливая замарашка стала недоброй, опасной, как боевой нож.

– Живо мне!

– Ей царевна велела нашему витязю раба обиходить, – добавила от двери Нерыжень. – Царевну осердить хочешь?

Тёмушка не помня себя кинулась вон. Как уломать спесивых соседушек наполнить ведёрки и дочери палача в руки дать?.. Она покамест не знала, но всё будет исполнено. Приказам праведных не перечат, им повинуются.

Некоторое время спустя Колпица сидела во мху, задумчиво оттирая руки ветошкой. Она срезала с кощея штаны, лубяные от кровяных потёков, и тщательно вымыла беззащитное тело. Вершок за вершком, бережно, осторожно, как научили когда-то. Подобралась всюду, не беспокоя лишь спины под овчиной. Удивилась шрамам на измождённом лице и беспалым рукам, обмотанным стираными полосами. Сменила варежки на чистые, покинутые Тёмушкой. Вычесала струпья и сор из волос, то ли седых, то ли серых, при свечном фонарике поди разбери. Кощей ничего больше не говорил, убаюканный крепким маковым молоком.

«И на плаху, смеясь…»

Неожиданные слова крепко всели ей в память.

«Занятные здесь, однако, рабы. В чём душа, а песни неслыханные лепечет. Послушаем, каково запоёт, на ноги встав…»

И было что-то ещё. Тайное, смутно тревожное. Маячило под рукой, прямо перед глазами – а не ухватишь. Колпица теребила ветошку. Напряжённо хмурилась. Думала.

Нерыжень, надменная белоручка-подружка, так и стояла у входа. По чуть-чуть, ни с кем не делясь, доедала полюбившийся шегардайский пряничек.

– Домой пора, – сказала она наконец. – Смотри, хватится праведная, кому напрягай учинит?

Кощей по прозвищу Мгла всё лежал на утлом плоту, посреди багровой глади болота. Только плот уже не кружился, оборачиваясь к наползающей тьме. Двое, сотканные из тумана и света, крепко держали серебряный потяг. Невесомо шагали через разлив, увлекали за собой плотик.

«Глупец ты, брат. И глупцом помер».

«От другого бы не стерпел, но ты прав. Сколько ты его знал? Два дня? Три? Мне годы понадобились, пока тобой вдунутое вытравил!»

«Нет, брат. Не вытравил».