Его рука, уже прикоснувшаяся к дверной ручке, опускается, он оборачивается ко мне.

— Что?

— Ты… ты…

Я давлюсь словами, но все же решаюсь, не могу не выяснить вопрос до конца.

— Ты… пойдешь сейчас к ней, к Лене? Или к какой-то другой девушке? И станешь… я видела, ты все еще возбужден… ты… станешь засовывать в нее?

— Арин, не забивай себе голову…

— Ты… Если я… я… если я разрешу тебе… Как ты хочешь… То есть… если все будет так, как там, в душе, ты… пообещаешь мне… Пообещаешь, что только со мной и больше ни с кем?

Я выпаливаю, и сама же захожусь от страха, от ужаса своего предложения.

— То есть, ты хочешь сказать, что разрешишь мне трахать тебя в рот?

Я зажмуриваюсь, нещадно горя от его формулировок, да и от самой темы разговора, но все равно, хоть и нерешительно, и со всей силы борясь со своим отчаянием, но киваю.

— И что, глотать мою сперму ты тоже согласишься?

Я задыхаюсь от жаркого горячего удушья, не сразу воспринимая, а потому молчу. О таком я даже еще не думала. О боже, вообще не представляла.

Гордей усмехается, разглядывая мои мучения, отворачивается и снова толкает дверь.

Я вскакиваю с кровати и снова останавливаю, на этот раз близко подходя к нему."

"— Подожди, я… да, я согласна, если только со мной… больше ни с кем не станешь, а только со мной.

Несколько минут Гордей внимательно разглядывает мое лицо, и я рада, что в комнате достаточно темно. Ведь настолько сильно пылают сейчас мои щеки, и лоб, и шея…

Не знаю, как я выдержу. Не представляю, не знаю, не знаю…

— Спокойной ночи, Бельчонок, — говорит Гордей после паузы, кажущейся мне, без преувеличения, практически бесконечной.

Закрывает перед моим носом дверь и все же уходит, оставляя в оглушающем, затягивающим в свои сети безнадежности, гулком и темном одиночестве.

***Я медлю долго, по ощущениям, как будто несколько часов. Хотя по факту проходит чуть более пятнадцати минут.

И многое за эти минуты прокручивается в моей воспаленной, гудящей от противоречий, голове.

Ко мне вдруг возвращается вся та безысходность, в которую надолго погрузилась после столь кровоточащего и до сих пор болезненно переживаемого разрыва с ним, хоть не желала этого расставания всей своей душой.

Та дикая вина при воспоминаниях, как прокатывалась катком по его чувствам взад и вперед и не хотела, просто не в состоянии была ничего слушать и воспринимать.

То убивающее ощущение потери, что в полной мере испытала, когда он действительно оставил меня в покое, больше не преследовал и просто вычеркнул из своей жизни, будто меня в ней никогда и не было.

Как он жил без меня все эти месяцы? Даже не интересовалась, поглощенная только своими собственными болью, отчаянием и тоской.