Стискивает мои ягодицы, придавливая, горячо опаляет кожу своим тяжелым прерывистым дыханием.

Взрывает мой мир, оглушая, разбивая и подчиняя. В одну секунду разделяя его на невзрачное до и оглушающее, стирающее все барьеры и выходящие за любые, доступные для понимания грани реальности, после.

— Пиздец, — шепчет мне в ухо, но его грубость меня ничуть не оскорбляет, потому что я улавливаю, сколько энергии он вкладывает в одно это короткое, брошенное на пределе всех эмоций, слово.

Раскалывая мои мысли и нарушая запреты лишь одним своим волнующим, обволакивающим всю меня и будоражащим, чуть хрипловатым искушающим шепотом.

— Ты как, Бельчонок? — спрашивает он, и от этого вопроса, от неподдельного волнения в его голосе, меня затапливает еще стремительней, сильней и ощутимо удушающе глубже.

Я… я просто не могу, не в состоянии сейчас говорить.

Все, на что способна, это хватать ртом воздух и посильнее держаться за его крепкие, широкие, такие любимые и такие напряженные сейчас, крайне напряженные плечи.

— Арин?

Я улетаю.

— Арин, не молчи. Все хорошо у тебя? — снова тихонько меня зовет.

И я не выдерживаю.

— Гордей, ты ведь… Ты первый… первый у меня, — задушено выпаливаю я и, словно умалишенная, повторяю это еще раз и еще. Второй и третий раз уже не так и страшно. Я становлюсь смелее с каждой новой попыткой.

— Что бы ты там ни думал, у меня ни с кем никогда ничего не было. С ним…, - замираю на мгновение, не решаясь озвучить Володино имя, — не было ничего, кроме того глупого поцелуя на твоих глазах. И потом… я сразу уехала.

Он вздрагивает всем телом и застывает.

Несколько секунд мы так и лежим неподвижно. Горячие и возбужденные, близко, кожа к коже.

Гордей утыкается лицом в мою шею, вздыхает рвано, а потом целует быстро в чувствительное местечко за ухом. И вдруг начинает, словно ручной тигр, тереться щекой о мою щеку. Скользит выше, целуя в подбородок, в скулы, в глаза, в виски. А потом его пылающий, словно в лихорадке, лоб плотно соприкасается с моим.

Дрожь, которая пробивала мое тело все это время, от его нежности становится ощутимее. Я чувствую, как она передается и ему.

И я задыхаюсь с новой, утроенной силой.

— Дыши, Бельчонок, — шепчет он то ли мне, то ли самому себе.

И снова упоительно меня целует.

Так нежно. Боже, как же нежно он это делает, как головокружительно волнующе, как сказочно волшебно…

А потом… я снова чувствую его красивые длинные пальцы на своих обнаженных перед ним полушариях.

И я дышу, дышу, дышу…

Он водит по ним круговыми движениями, вызывая новые волны удовольствия, но почти сразу переходит к моим напряженным вершинкам. Трогает сначала одну, затем вторую. Зажимает, ласкает и скручивает их по-очереди.