И все равно не уберегла, он был и остается инструментом воздействия в мире жестоких мужчин, а я ничего не могу с этим поделать! Делаю, делаю, и ничего не получается!

Я не хотела повышать голос, но не сдержалась под конец. Такое отчаяние накатило: почему все, все в этом мире зависит от мужчин? Почему они считают, что имеют право вмешиваться в чужие жизни, заставлять меня плясать под свою дудку, забирать моего сына и прятать от меня? Он не вещь, не игрушка, он живой человек — только почему-то никто с этим не считается.

— Имран тебе ничего не рассказал? — Лиза опустила глаза, покачав головой, — я тоже сбежала от него беременной, скиталась без денег. Меня хотел убить мой родной дядя, а родители умерли много лет назад. Я понимаю тебя, как никто другой. И не обижаюсь на твои слова, потому что знаю, что чувствует материнское сердце.

Я в досаде прикусила губу. Стало неловко за собственные мысли и слова.

— Лиза… Извини меня, пожалуйста.

— Все нормально, — ответила она, — все нормально, я не сержусь на тебя.

Больше этой темы мы не касались. Время до вечера тянулось долго, я то и дело смотрела на стрелки часов, гадая, когда объявится Давид. Прошло уже больше суток, ему давно стоило объявиться, хотя бы по телефону. Мне бы хватило одного звонка…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Но его не было. Не звонил и Шерхан.

Мы оставались в информационном вакууме, и это было жутко. Я искусала все пальцы, хотя казалось, давно избавилась от этой жуткой привычки.

В восемь хлопнула входная дверь. Мы вскинулись с Лизой, я бросилась туда, надеясь услышать голос сына, крикнула даже:

— Сережа!

Но это был Имран. Уставший, он посмотрел на меня и сказал тихо:

— Собирайся, поехали. Жду в машине, — и вышел, не сказав более ни слова.

Глава 42

Ещё через час устал и ребёнок, хотя, преимущественно, путешествовал у меня на руках. Не капризничал, но начал клевать носом. Ушли мы далеко, но расслабляться не стоило — вертолёты шумели. Их было два, над шапка и полуголых, пока, деревьев, шумел то один, то второй. Но пока немного в стороне, что не могло не радовать. Но радовало мало — так просто меня не выпустят. Возможно, уже провели анализ камер и поняли, что к ним в образе садовник сам Чабашев пожаловал, и искать меня будут усердно.

— Устал? — спросил я.

— Нет, — тут же солгал мальчик. — А ты?

— А я устал, — честно ответил я.

Бежать с ребёнком это совсем не то же самое, что двух часовая прогулочка по парку. К слову, я уже и не бежал, шёл. Шёл не выбирая удобного пути. Продирался через подлесок, пару раз перебрался через глубокие овраги, выбирая каменистые места, чтобы не наследить — на дне сыро.