Поезд только через два часа, но надо успеть сделать пару дел. И я, честно, бежала от Марка. Не переживу еще одно прощание. На меня накатила дикая апатия и саднящая боль уже от первой. Осознание, что мной вдоволь попользовались, что у Марка ко мне никаких чувств, только похоть, накрыло с головой.

Мне просто дико не везет в любви. Я обречена насаживаться внутренностями на голый крючок без наживки. Неудивительно, что каждый потом старается от меня избавиться.

Закусив губу, чтобы позорно не разреветься, я вошла в интернат.

— Наташа?

Я вздрогнула, но тут же взяла себя в руки.

— Екатерина Валерьевна, простите что снова вас беспокою, но мне больше не к кому…

— Не оправдывайся. Я рада, если могу помочь тебе! Что случилось? — тут ее взгляд наткнулся на мою сумку и глаза прищурились. — Ты поругалась с тем мужчиной?

— Н-нет… Я… Мы просто собрались уезжать, но я хотело кое-что оставить на сохранение. Можно?

— Ну, конечно!

— Некоторые вещи, чтобы не тащить пока всё на новое место, — снова в тон прорезались извиняющиеся нотки.

— Можешь в шкафчик убрать, закрыть. Там они в сохранности будут.

— Спасибо! О нем я и думала.

А еще номер свой сменила, но я вам сама позже наберу. Как устроюсь на новом месте. Хорошо?

— Как скажешь. Позвони, как все наладится, — начальница улыбнулась.

— Только вы никому не говорите. Про вещи и мой номер никому не давайте, пожалуйста.

— Это будет несложно, Наташа, обо мне никто не вспомнит, чтобы спросить.

Я нервно пожала плечами. Пожалуй, она права, вряд ли губернатор вспомнит обо мне или начнет давить на Екатерину Валерьевну, если я тут больше не работаю. Остается только Витя.

— Может прийти мой муж, а я пока не готова объясняться с ним.

— Понимаю. От меня он не узнает ни слова.

— Спасибо, — я порывисто обняла начальницу, прижавшись к ней, чувствуя, как щекочут в носу невыплаканные слезу.

Но это потом. Всё потом.

— Я к ребятишкам не пойду. Только запру вещи в ящик и уйду.

Екатерина Валерьевна понимающе покивала и ушла, оставив меня одну, словно чувствовала. Я зашла в служебную раздевалку, к одному из многочисленных ящиков для личных вещей. Больше половины всегда пустовали, но они были неотъемлемой частью интерната. Железные ящики с личными вещами, запирающиеся на ключ от детей…"

"Я поджала губы, понимая, что к таким как они, к таким как я, недоверие рождается еще с малых лет.

Чужие взрослые думают, что мы не понимаем разницу между своим и чужим, между можно и нельзя, между добрым и злым. Но ведь мы даже не задумываемся над этими понятиями — в интернате у нас всё общее! Нет ничего чужого, но и нет ничего своего. Сами взрослые своим предубеждением и недоверием подменяют нам понятия хорошего и плохого, не объясняя тонкую грань, якобы жалея наши чувства. Но этим делают только хуже.