Зажегся свет, все высыпали на крыльцо, кроме матери.

— Будем надеяться на лучшее, — сказал я и вернулся во двор.

Наташка показала дороге средний палец и бросила:

— Вот и проваливай, урод!

— Я так понял, домой мы не поедем? — жалобно спросил Борис.

Бабушка погладила его по макушке.

— Сегодня вы будете спать у меня.

Похоже, выспаться опять не получится. Мать свернулась калачиком на диване и рыдала, никого к себе не подпуская — наверное, винила нас, что мы разрушили ее счастье.

Оно вроде понятно… Но непонятно. Точнее неприемлемо. Как можно любить своих мучителей? О тебя ноги вытирают, а ты: «Божья роса!» Или дело тут в другом?

Или просто очень много латентных мазохистов, которым надо, чтобы их плеткой охаживали? Но они не хотят признавать свои наклонности и тащат непроявленные желания в повседневность?

Или просто страх одиночества сильнее самоуважения? Не понять мне этого.

Вот ведь мозг какая загадка! У всех он имеет одинаковое строение, и это обманывает, потому что функционирует он по-разному, а мы предъявляем требования к другим, как к себе. У тебя же есть ноги, они работают — почему же ты ползешь? «Ах, мне невыносимо, когда земная твердь ударяет в мои нежные стопы».

Я подозвал Наташку и попросил:

— Присмотри за матерью, ей сложно сейчас, а женщину может понять только женщина. — Сестра кивнула, я продолжил: — Завтра поеду домой, разведаю, что и как. И еще надо мать на работу вернуть, потому что, если ее чем-то не занять, она свихнется.

* * *Школу мы с Борисом прогуляли, поехали сразу домой — выяснить, что там происходит. Брат опять начал трястись, и на разведку я пошел один, рассчитывая на то, что отец уже на работе.

Было рано, и местные бабки еще не высыпали на скамейку. Впервые я об этом пожалел — свидетели мне бы сейчас не помешали. Поднявшись на наш второй этаж, я обнаружил, что дверь в нашу квартиру открыта.

Набухался, что ли, папаня с горя? Я аккуратно переступил порог. В квартире царил разгром, как после воров: вещи валялись на полу, ящики были вывернуты. И что это значит? Я распахнул шкаф в прихожей, не обнаружил там отцовскую одежду и улыбнулся, метнулся на кухню, высунулся в окно и крикнул Боре:

— Заходи! Чисто!

Брат рванул наверх. Я огляделся и выругался. Посуды не было. Папаша вынес все: кастрюли, сковородки, чашки, вилки и ложки, оставил только совсем старые. Также он унес полмешка сахара, обожаемые нами сизые макароны вместе с жуками и консервацию.

Н-да."

"Борька растерянно остановился у порога, бросился в зал к рассыпанным вкладышам из жвачек, собрал их, глянул на стену, и лицо у него стало такое, словно он увидел повешенного. Я аж испугался, а ну и правда…

Конечно нет, никто там не болтался в петле. Папаня просто вынес телевизор. Все, что в «бобик» влезло, то и упер.