— И прижаться-то к тебе как следует невозможно, Данилов, — пробормотала она, — кругом одни бинты и раны!

— Черт с ними, — негромко сказал Данилов, — не обращай внимания.

— Как же мне не обращать, если ты — мужчина моей жизни!

— Я? — удивился Данилов.

Левой рукой он взял ее за затылок и прижал к своему плечу — с той стороны, где не было нашлепки, — и засмеялся от того, что надо было сначала выискать место, к которому ее можно прижать, не кривясь от боли!

— Не получается у нас романтических объятий, — посетовал он и опять засмеялся. — Черт знает что!

— Ты слишком часто стал поминать черта.

— Жизнь такая.

— Какая?

— Странная. — Он хотел спросить ее о чем-то важном и никак не мог вспомнить, о чем.

— Давай я сниму с тебя штаны, Данилов. Не пугайся, я не буду к тебе приставать.

— Ко мне сейчас хоть приставай, хоть не приставай, — пробормотал он, — толку никакого.

Она стала расстегивать его брюки, и тут он вспомнил, о чем хотел ее спросить.

— Слушай, — сказал он и перехватил ее руки, — ты сказала, что всю жизнь меня… любила, — слово выговорилось с таким трудом, как будто он внезапно заговорил по-китайски, — это… что?

— Что?

— Ты только сейчас придумала?

— Я ничего не придумала, Данилов! — возразила она с досадой и перестала стаскивать с него брюки. — Ты же большой мальчик, а все утешаешься какими-то сказками! Конечно, любила. Я в тебя влюбилась, когда мы в Риге в теннис играли!

Это было пятнадцать лет назад. Почти шестнадцать.

— А по-моему, когда в кафе ходили, — произнес Данилов задумчиво.

— Нет, когда играли. Я на лавочке сидела, а ты ко мне подошел и спросил, почему я не играю, а я ответила, что мне не с кем, а ты сказал, что с тобой…

— А ты сказала, что играешь не слишком хорошо и боишься, что мне с тобой будет неинтересно, а я ответил, что это не имеет значения, — подхватил Данилов.

— А в кафе мы потом пошли, дня через три. Я уже в тебя была влюблена как ненормальная, а ты все таскал за собой свою девицу, и она была такая взрослая, красивая, белые волосы до попы…

— Постой, как же ее звали? — перебил Данилов. Он стоял в своей спальне в кое-как натянутом свитере и без штанов — почти! — и предавался воспоминаниям, и его нисколько это не смущало, а Марта гладила осторожной ладошкой его спину у самого позвоночника, и там, где она гладила, спине становилось горячо и щекотно, и Данилов вдруг подумал, что если бы на спине у него была шерсть, она непременно встала бы дыбом.

— У нее было какое-то странное имя… Ирэна или Карэна… нет, не помню.

— А я так из-за нее страдала, потому что мне было шестнадцать лет, и у меня не было волос до попы, и я была с родителями, и они, когда гуляли, всегда заходили на корт, чтобы посмотреть на меня, и я этого стеснялась ужасно, а папа говорил — дурочка.