Он тоже делал с ней все, что хотел, и утром, рассматривая красные отметины на бледной коже, гордился и восхищался ими!

Это была самая долгая ночь в его жизни. Вернувшись из душа, он обнаружил Марту на балконе, все в том же мусульманском платке, завязанном теперь на груди. Ветер теребил и вздувал его, открывая все, что он только что видел, трогал, держал в руках, рассматривал и присваивал жадно, как голодный.

Волосы у нее были взлохмачены, щеки горели, странное кольцо сияло на тонком пальце, и Данилов решил, что теперь-то он точно умрет.

Потом он лежал, а она рассматривала его, совершенно голого, и ничего не стеснялась, и трогала, и пробовала на вкус, и отступала, и наступала снова.

Данилов вытер ладонью потный лоб и понял, что ему так жарко потому, что он сидит в дубленке. Через некоторое время он догадался ее расстегнуть, но почему-то так и не снял.

Утром они дружно сделали вид, что ничего не произошло.

Как в детской игре. Словно совсем ничего не было.

Почему?! Зачем?!

Он не знал. Потом он убеждал себя, что он очень боялся ее потерять, и не знал, смогут ли они быть такими же хорошими любовниками, как друзьями, и, кажется, такой же или подобной глупостью утешалась и Марта, и все это было не правдой.

Чего он тогда испугался? От чего отказался?"

"Он отказался от Марты — той, которую не знал. Он отказался от того, что она тогда предлагала, — и она отказалась от того, что предлагал он! — чтобы не усложнять, не запутывать отношений, не поверить ненароком в то, что все возможно, даже это горячее, страстное, вечное — возможно! Он не выбрался бы из-под обломков, когда все рухнуло бы, а не рухнуть не могло, — все, к чему он прикасался, оборачивалось против него, кроме любимой работы, которая никогда его не подводила.

Куда безопасней было остаться с тем, что у них уже было, пусть не так хорошо, не так горячо, зато логично и по правилам, установленным давно, когда он сам посадил ее в будку с табличкой «старый друг» и прикрутил цепью, чтобы, не дай бог, не сбежала.

Тогда ей было шестнадцать, а ему двадцать три, полжизни прошло с тех пор, и единственное, что в ней было постоянным и неизменным, — это она, с ее готовностью мчаться к нему, слушать его, жалеть его, запекать ему форель, вникать в его нравоучения, хвастаться перед ним повышением и кольцом с Бахрейна.

Это его ребенок, и уже пятый месяц она врет ему, оставаясь все такой же.

Она врала ему, она заманила его в ловушку, ему не выбраться теперь, он пропал, совсем пропал!..

Негнущимися пальцами он взял ее фотографию — в черном свитере и тяжелых ботинках, — за уголок, как будто боялся испачкаться, и кинул в мусорное ведро.

Фотография спланировала и легла вверх лицом. Данилов не мог смотреть на это лицо.

Он взял ее телефон, портфель, вышел из квартиры и тщательно, на все замки, запер дверь.