Тот всю жизнь был простоватым и бесхитростным, никогда не доставлял неудобств и легко поддавался уговорам или неявному внушению, в которых младший из живых Ярославичей не без оснований считал себя лучшим из всех семи сыновей Злобного Хромца. И последнее, что можно было ожидать от него — это прилюдного плевка в морду. Любимому младшему братишке. Тому, который всё сделал для того, чтобы из семерых остаться единственным.

— Святка! Ты кому веришь⁈ Это же враг, язычник, Рогволда Северянина семя! — взвыл он.

— А ты, тварь такая, я уж и не знаю — чьё! — с болью, с мукой прокричал князь черниговский. И отступил дальше, будто не был уверен в том, что не накинется на младшего с кулаками.

— Брата на брата поднял! Доволен, змей⁈ — заорал Всеволод. Надеясь на то, что старший обернётся и снова ринется на его защиту, как бывало всегда. Но Святослав продолжал тяжко шагать к двери, прижав руки к лицу, и на крики не реагировал.

— Раздор, смуту посеять решил на нашей земле⁈ — продолжал вопить переяславец, дёргаясь в руках Вара и Немого. С таким же успехом можно было пробовать отбивать чечётку, стоя ногами в тазу с цементом. На дне Гудзона, как говорили в каком-то фильме, что пришёл на ум уж и вовсе неожиданно.

— Всеволод, сын Ярославов, — прозвучал вдруг голос отца Ивана, да так, что дёрнулся даже привязанный к столу Полоз.

— За попрание святых заповедей Господа нашего, за гордыню и алчность беспримерные, за гнев и зависть, кои привели к гибели братьев и родичей его, за преступление клятв и оскорбление веры, за предательство земли русской и народа, да будет анафема!

Не знаю уж, у кого и где научился такому патриарх, но неодолимое желание стать на колени внезапно пронзило и великого князя. Младший же дядя рухнул, как подкошенный, и лицом в пол не воткнулся только потому, что Янко с Варом продолжали держать его, теперь уже стоявшего на карачках. И их лица, обычно невозмутимые и спокойные, как сталь меча или топора, сейчас выражали совершенно несвойственные эмоции: почтение и религиозный трепет. Притом, что православным в полной мере не был ни один из них. Но то, что и как не сказал даже, а возвестил патриарх Всея Руси, равнодушным никого оставить не могло.

А сам святейший отступил на полшага назад. И, если нам со Всеславом не врали глаза, чуть подтолкнул плечом Буривоя.

— Данной мною клятвой, сказанным мной словом, Ругевита волю донесу я снова…

Низкий, рокочущий речитатив, казалось, не мог принадлежать этому старцу с бельмом. Не было в его теле, пусть ещё вполне крепком и жилистом, ни места, ни возможности для того, чтобы голос, выходивший наружу, звучал так. Как камнепад, как грохот воды на неодолимых Днепровских порогах, как рёв стаи медведей. Которые стаями не живут.

— Данною мне силой, говорите, Боги.