— Я уже думала об этом.

— Тогда я вызываю машину. Соберите ему пока вещи."

"Наташа кивнула и открыла шкаф. Генка посмотрел на Олега — конечно, он и сам заподозрил, что ему стало значительно хуже! А врач понял сразу.

— Ничего, брат, в больнице тебя живо починят. А дома — ну, что ж дома, тем более что Наташа не может сидеть тут постоянно, а одному тебе нельзя оставаться, один ты умрешь. И соседи твои, опять же…

Олег закрыл глаза и провалился в темноту.

Там, в сером лабиринте, было спокойно и тихо и необязательно было куда-то идти. Можно просто сесть и отдохнуть.

Тем более кто-то играл на рояле, и он будет слушать эту музыку, слушать и сидеть у стены, ощущая ее тепло.

* * *— Ну, слава богу, явилась. — Мать встретила Наташу в передней. — Как там твой пациент?

— Увезли в больницу. — Наташа переступила порог и только тут ощутила, как сильно устала. — Ген, давай пакет, я сама…

— Гена, ты у нас сегодня останешься, — решительно заявила Диана Викторовна и взяла у Генки из рук пакет с вещами дочери. — Поздно уже, и у меня еды полно.

— Но…

— Ступай в ванную, дам тебе Гришины вещи переодеться, а свои запихни в машинку.

Генка кивнул и подчинился. Диану Викторовну он знал столько, сколько знал Гришку Макарова, без малого десять лет. С того самого дня, как его новый приятель по институту притащил его к себе домой — обедать. Геннадий помнит, как его точно так же, как сегодня, оставили ночевать, накормили ужином, а потом и завтраком, и за полчаса Диана Викторовна подробно выяснила, что он за птица. Причем она не применяла для этого никаких иезуитских методов, а задавала прямые вопросы: как зовут, откуда приехал, кто родители, и Генка отвечал, а Диана Викторовна смотрела на него сквозь свои элегантные очки в тонкой оправе и доброжелательно кивала.

С тех пор он стал в этом доме своим, и Диана Викторовна всегда принимала его как своего, но и за просчеты ему доставалось так же, как и Гришке. У Дианы Викторовны не было понятия «дети выросли» — если она считала, что дети делают глупости или ведут себя неподобающим образом, то детям это сообщалось тут же, не отходя от кассы, с требованием немедленно прекратить безобразие. И без разницы, что детям по двадцать семь лет. Какое это имеет значение, они же все равно еще дети, и кто им скажет правду, если не мать?

Но делалось это как-то необидно, и Генку такое внимание не тяготило, потому что своей матери он не помнил, как и отца, они погибли в один день — утонули на реке, когда Генке было три года.

Его вырастила сестра матери, тетя Оля, которая не особенно интересовалась племянником, она вообще ничем в жизни не интересовалась, просто не обращала внимания на многое из того, что могло ее огорчить или нагрузить проблемами.