Он зарылся в книги, потом в нашей квартире начали появляться все эти люди: они вместе с папой произносили заклинания, что-то там пили — отец говорил, что это волшебный древний напиток, и… они много такого делали, что я просто запиралась у себя и ждала, когда все уйдут, но они все реже уходили. Наша квартира превратилась в подобие религиозной коммуны, отец перестал обращать на меня внимание. А я уже оканчивала школу — всегда хорошо училась и мечтала о том дне, когда уеду из дома, и пусть отец что хочет, то и делает. Сумку даже собрала. Всякому терпению есть предел. И если отцу хотелось вести такой образ жизни, запретить ему я не могла, но и видеть все это не хотела.

Но потом в дом пришел тот человек.

— Домбровский?

— Да, он. Гена, это был страшный человек! О чем они с отцом говорили, я не знаю, но на следующий день приехали какие-то люди и просто перевезли нас в новый дом, в столице. Отец радовался, что его учение получило признание, он совсем сошел с ума — для ритуала перемещения всякий раз требовалась девственница якобы для закрытия круга и открытия портала, и первой их жертвой стала я. А мой отец смотрел на это.

Мама была не права, он никогда не был безобидным чудаком. Он был опасным сумасшедшим, и его сумасшествие оказалось заразным.

Маша умолкла, собираясь с силами.

— Жаль, я не знала вашего папашу, девочка. Я бы с него шкуру содрала. — Диана кивнула Генке, и он обнял Машу за плечи.

— Я пыталась доказать отцу, что Домбровский просто использует его, что он наживается на адептах церкви и удовлетворяет свои извращенные фантазии, но отец меня не слышал. Он слышал только тех, кто ТАМ. В ином измерении — якобы они с ним говорят и диктуют ему.

Тем временем в причастие начали добавлять какое-то вещество, совершенно лишающее воли… Там женщина была, во внутреннем круге, я ее лица не видела без маски никогда, вот она особо жестоко обращалась с низшими. И любила смотреть, как девушек насилуют в первый раз. Говорила, что самое настоящее — всегда в первый раз, а потом одно притворство.

— Гадость какая… — Диана содрогнулась. — Если тебе трудно это рассказывать…

— Нет, я должна. — Маша прижалась к Генке. — Меня заставили поступить в институт — мне к тому времени было уже все равно. Девушка, один раз отданная для ритуала, далее использовалась всеми, кто ее хотел, кроме тех, кого Домбровский держал в своем гареме.

Меня тоже… Я ходила на занятия — да, мы все учились, потому что они, из внутреннего круга, хотели, чтобы мы потом, поступив на госслужбу или в частные фирмы, работали на них — приносили информацию или делали то, что скажут. Вот как Марина сегодня — просто делала, что велено.

— Значит, ядро секты осталось?"

"— Да, Витя, осталось, потому что их лиц никогда никто не видел. — Маша вздохнула.