Обернувшись к Семакгюсу, Николя увидел, как тот знаком просит у него разрешения поговорить с узницей.

— Сударыня, — с задумчивым видом начал он тихо, — меня смущает одна мелочь. Вы утверждаете, что были любовницей Винченцо Бальбо, и нашему удивлению нет границ. Ведь речь идет о кастрате, человеке, которого суетная молва издавна осыпает насмешками.

Оскорбленная, она гордо вскинула голову.

— Он любил меня, сударь, и та мелочь, о коей вы столь бесцеремонно мне напоминаете, нисколько не мешала ему доставлять женщине удовольствие, на которое она вправе рассчитывать, и которого она никогда не получала от собственного супруга. О, мой Винченцо! Такой нежный, такой внимательный, такой пылкий.

И она застонала, раскачивая головой в разные стороны.

— Боюсь, — прошептал Семакгюс, — мы больше от нее ничего не добьемся.

— Должен ли я сказать, что обманул ее? — еще тише спросил Николя.

— Нет, теперь я так не думаю. Не нужно. Только прикажите глаз с нее не спускать. Преступника рано или поздно возьмут, живым или мертвым. Но даже если его возьмут живым, его все равно отправят на виселицу.

Обдумывая показания госпожи Ренар, они покинул Шатле. Садясь в карету, Николя почувствовал, как кто-то тянет его за рукав. Это был Сортирнос, устроившийся возле крепостной стены со своими ведрами и павильоном уединения.

— Николя, меня не хотели впускать, — печальным тоном произнес он. — У меня для тебя записка: ее передали по цепочке и еще сказали, что тебе надо срочно возвращаться в Версаль.

— Спасибо! — произнес Николя, давая Сортирносу монету. — Вот видите, Гийом, я предчувствовал — что-то непременно случится, и весьма серьезное. Хотя я не вижу ничего, сулящего утешение."

"Напрасно Семакгюс старался отвлечь друга от мрачных мыслей. Перед взором Николя проходили картины одна мрачней другой. У ворот Конферанс образовался затор. Николя был настолько возбужден, что, выпрыгнув из кареты, выхватил у оторопевшего кучера кнут и, несмотря на громкие протесты, принялся расчищать путь, хлеща лошадей в стоящих впереди упряжках. Впервые видя его в таком исступлении, Семакгюс не стал ничего говорить, понимая, что слова вряд ли помогут другу. Николя не мог себе простить, что не взял Резвушку, которая, помчавшись галопом, в два счета доставила бы его в Версаль. Внезапно сообразив, что его поведение является исключительно невежливым по отношению к Семакгюсу, он подскочил к нему и сжал его руку; ответным рукопожатием тот дал ему понять, что он на него не в обиде. Вскоре показался лес Шавий, за ним лес Фос-Репоз и — посреди парка — особняк д’Арране. Сердце Николя забилось так часто, что ему стало трудно дышать. На ходу спрыгнув на землю, он побежал к дому.