Хорошо, что уточнил про «мою» жизнь. Вопросов нет.

– А разве они были? – удивился Володька.

– Уйди, пожалуйста! – попросила она.

Он кивнул:

– Примешь решение – звони. – И уточнил: – Сама.

Решение Лора приняла и через неделю поехала в больницу.

Позвонила Володьке через пару дней. Он приехал, все понял и выгрузил из портфеля апельсины и яблочный сок.

– Остаться на ночь? – спросил он.

Она мотнула головой:

– Иди, чтобы без тебя не пропали.

Он вздохнул, развел руками и вышел в прихожую.

Надо было перебираться в Москву – Катьке предстояло идти в первый класс. Понимая, что вместе не уживутся, профессор Князев купил дочери кооперативную квартиру. Маленькую, в свежей панельке у черта на рогах – в новом районе с громким названием Теплый Стан.

Теплого ничего в нем не было – ветры носились такие, что по дороге к метро сдувало с ног. Вечерами эти же ветры завывали под окнами и пугали новоселов, вырвавшихся из коммунальных квартир, оставленных в тихом центре.

Лора стояла у окна и смотрела на лес за Окружной дорогой. Лес и поле. Метель и ветер. Тоска и одиночество. Печаль и слезы. Где-то далеко, на Грузинке, в огромной родной родительской квартире осталась ее молодость, ее надежды, ее семья. И ее дочь."

"Там же, неподалеку, ну, не совсем в центре, но все же в городе, на Динамо, остался ее возлюбленный – на прежнем месте, в своей же квартире, с женой и дочками. С семейными ужинами, вечерним чаем, проверкой дневников у детей и с семейными разговорами – что сварить на обед, что купить детям, к кому пойти в гости, когда проведать родителей. Поразмышлять о предстоящем отпуске.

Там, на Динамо, семья, и на Грузинке – семья. А она одна. В поле и в лесу. Под завывания ветра. Без телефона. Без подруг. Без всех! Одна-одинешенька.

Все бросили и все предали. Все живут своей жизнью и про нее забыли. Выкинули за Кольцевую – и выживай, как знаешь. И никому она не нужна: ни родителям, ни дочери, ни любимому.

И никто не нужен ей! Подите все к черту! Вот открою сейчас балкон и выскочу! Чтобы заплакали! А кто заплачет? Наверное, только мать. А остальные попечалятся пару дней и вздохнут наконец свободно!

Лора открыла балкон – в комнату радостно ворвался ветер, и на пол посыпалась сухая, мелкая снежная крупа. Она смотрела, как снег тает на паркете и превращается в крошечные лужицы. Стало холодно, и Лора захлопнула балконную дверь, выпила рюмку коньяка и легла спать.

С работы она уволилась – надоело пробираться сквозь снежные заносы к метро, мигавшему в ранней утренней темноте красной буквой «М», словно маяком в океане. В последний рабочий день проставилась тортом и бутылкой вина.

Шура, затягиваясь сигаретой, проговорила:

– Ну, и что я тебе говорила? Не связывайся с Володькой – без толку. Только время убила, а воз и ныне там.