Вдруг в голове мелькнула смутная мысль, что-то связанное с профориентацией и показавшееся важным, но тут она вошла в зал, и мысль нырнула в глубины подсознания, не дав поймать себя за хвост.

Пора было начинать заседание.

Борис Витальевич держался очень хорошо. Спокойным тоном он сообщил, что обвинение ему понятно и свою вину он признает целиком и полностью. Так же сдержанно, с некоторой долей иронии, будто речь шла не о нем самом, а о постороннем человеке, рассказал, что Виктория слишком настойчиво навязывала ему свою дружбу и они с женой это терпели, пока она терроризировала только их, но когда та подослала хулиганов к дочери, нервы не выдержали, он поехал уговаривать Ткачеву.

– Может быть, не годится говорить об этом в зале суда, перед лицом закона, – усмехнулся Борис Витальевич, – но я был готов выполнить любые условия, лишь бы только она от нас отвязалась. Хотел сказать, что я буду следить за ее судьбой, помогу с хорошим распределением, готов был обещать даже финансовую поддержку в обмен на свое спокойствие, но, к огромному сожалению, не успел. Услышав, что я не собираюсь уходить к ней от жены, Виктория накинулась на меня как бешеная, стала оскорблять, и я оттолкнул ее.

В тот момент я тоже был взбешен и не вполне контролировал свои чувства, не учел, что имею дело со слабой девушкой. Что уж там скрывать, врезал от души. Дальше я помню все немного как в тумане, потому что был буквально ошарашен тем, что девушка упала и потеряла сознание. Я тут же повез ее в приемный покой, но там врачи сказали, что уже поздно.

Смульский сглотнул, провел по лбу ладонью, наверное, искренне, но Ирине показалось, что жест этот заучен.

Вообще его рассказу не хватало живости, но, с другой стороны, ничего удивительного в этом нет, ведь он сто раз повторял его оперативникам и следователю, потом адвокату. Тут не захочешь, а отшлифуешь свою речь."

"Шарова спросила, не пытался ли он на месте делать искусственное дыхание, но Смульский ответил, что, поскольку не является медицинским работником, решил, что от его действий вреда будет больше, чем пользы, и самое лучшее – как можно быстрее доставить девушку врачам.

– Если бы вы только знали, как я жалею о содеянном, – произнес он с хорошо отрепетированной страстностью, – все бы отдал, лишь бы не оказаться тогда в ее дворе… Но время вспять не повернешь, случилось то, что случилось, и я готов понести за это наказание.

В его гладком рассказе зацепиться было особенно не за что, вопросов не возникло, и Ирина приступила к опросу свидетелей.

Первым свидетельское место занял сосед Виктории по лестничной клетке, благообразный старичок в серых полотняных брюках и летней рубашке навыпуск. В руках он держал соломенную шляпу-пирожок.