Потом повернулся к Лыкову и впервые улыбнулся:

— Именно так мы и предполагали!

— Спасибо, Витольд Зенонович. Вы правы, хочется работать с соотечественником. Ну-с, господин Иванов, а как вас по имени-отчеству?

— Егор Саввич.

— А меня Алексей Николаевич.

Лыков протянул своему новому помощнику руку, и тот, помедлив секунду, пожал ее.

— С этой минуты ваша служебная деятельность будет определяться только моими указаниями.

— Слушаюсь!

— По завершении совещания поднимемся в мою комнату и определим план ближайших действий. Будем искать убийц!

Но совещание закончилось, не начавшись.

В кабинет Гриневецкого прошмыгнул городовой с красным лицом — запыхался от бега. Яроховский с Нарбуттом обменялись понимающими взглядами. Действительно, надворный советник вскоре вышел в коридор.

— Господа, у нас труп!

— Где, кто? — лаконично осведомился Нарбутт.

— На свалке под Доброй улицей. Зарезанный офицер. Всю ночь пролежал.

— Офицер? — ахнули поляки и почему-то посмотрели на Лыкова.

— Увы, — подтвердил Гриневецкий. — Этого нам только не хватало. Алексей Николаевич, вы едете с нами. Вдруг тут какая-то связь?

— Да, конечно.

Но в четверть первого меня ждет следователь. Надо послать кого-то предупредить…

— Иванов! — повернулся к подчиненному Эрнест Феликсович. — Ступайте в Окружный суд, найдите там следователя Черенкова…

Но Лыков перебил начальника отделения:

— Егор Саввич едет с нами.

— Какой еще Егор Саввич? — опешил Гриневецкий.

— Господин Иванов. Как мой помощник, он должен стоять вблизи расследования.

— Ах да, я и не сообразил. Разумеется, ваш помощник едет с нами.

— Я пошлю в суд курьера, — предложил Яроховский.

— Сделайте одолжение, Франц Фомич.

Остаетесь в отделении за старшего. А вы, господа, за мной!"

"Полицейские набились в пролетку. Широкий в кости Гриневецкий совсем припер Нарбутта к стенке. Лыков тоже был в плечах будь здоров и также изрядно стеснил своего ассистента.

По Новосенаторской и Трембацкой экипаж выехал на Краковское Предместье и покатил на юг. У Соборной площади свернул на Каровую, и пейзаж сразу изменился. Вчера Лыков здесь не ходил! Будто они перенеслись как по волшебству из Варшавы в московскую Хапиловку. Всюду грязь, горы неубранного мусора, дома-развалюхи и бедняки в лохмотьях.

Где же нарядная и веселая публика с проспектов? Вместо нее — унылые и пришибленные голодранцы. Опытный глаз Лыкова замечал и «деловой элемент». Воры и мазурики, завидев полицейских, торопливо скрывались в переулках. Как их много! Появились и пьяные, тоже поляки. Изнанка столицы оказалась неприглядной. Нарбутт увидел, какое впечатление она произвела на Алексея, и пояс нил:

— Самое опасное место на этом берегу Вислы. Хуже только в Праге.

Не имеющий чина хотел что-то возразить, но передумал.