"

"– Тебе никогда не приходило в голову, что ты имеешь такое же право находиться здесь, как любой другой?

Он ждал моего ответа.

– Накрывать на стол мне было бы приятнее, чем сидеть за ним, – ответила я.

Доктор Керри улыбнулся.

– Поверь профессору Стейнбергу, – сказал он. – Если он говорит, что ты «чистое золото» – а я слышал это, – значит, так оно и есть.

– Это волшебное место, – прошептала я. – Здесь все сияет.

– Ты должна перестать так думать, – решительно сказал доктор Керри. – Ты не фальшивое золото, сверкающее только при должном освещении. Кем бы ты ни стала, в кого бы ни превратилась, ты всегда останешься такой.

Всегда. Это не свет Кембриджа. Это твой свет. Ты – золото. И возвращение в университет Бригама Янга или даже на твою гору этого не изменит. Может быть, это изменит отношение к тебе других людей или даже твое собственное отношение к себе – в определенном свете даже золото тускнеет. Но это лишь иллюзия. И так было всегда.

Мне хотелось поверить доктору Керри, согласиться с его словами, но у меня никогда не было такой веры. Как бы глубоко я ни прятала воспоминания, как бы сильно ни зажмуривалась, чтобы их не видеть, стоило мне подумать о себе, я сразу видела ту девушку в ванной и на парковке.

Я представила себя в Кембридже – взрослая студентка в развевающейся черной мантии стремительно идет по старинным коридорам. И тут же увидела себя в нашей ванной, с заломленной за спину рукой и головой в унитазе.

Я не могла рассказать доктору Керри о той девушке. Я не могла вернуться в Кембридж, потому что это место являло собой разительный контраст со всеми мучительными и унизительными моментами моей жизни. В университете Бригама Янга мне почти удалось забыть об этом, закрыться от болезненных воспоминаний.

Но здесь контраст был слишком велик. Здесь перед моими глазами открывался слишком фантастический мир. И воспоминания становились более реальными – и достоверными, – чем каменные шпили.

Я пыталась уговорить себя, что не могу учиться в Кембридже по другим причинам, связанным с классовой принадлежностью и статусом. Я была бедна, я выросла в бедной семье. Я могла стоять на крыше церкви под порывами ветра и не сгибаться. Такой человек не принадлежит Кембриджу: ни строитель, ни блудница.

В тот день я записала в дневнике: «Я могу учиться в школе. Я могу купить себе новую одежду. Но я останусь той же Тарой Вестовер. Я умею выполнять такую работу, какая не по силам ни одному студенту Кембриджа. И даже если на нас будет одинаковая одежда, мы останемся разными». Одежда не могла исправить меня. Во мне было что-то гнилое, и зловоние было слишком сильным и едким, чтобы его можно было прикрыть простой одеждой.

Не знаю, догадывался ли об этом доктор Керри.