Но он понял, что одежда для меня – это символ того, почему я не принадлежу этому месту и никогда не смогу принадлежать. Об этом он сказал мне, уходя и оставляя меня в изумленном восторге перед огромной церковью.

– Главное, что нас определяет, скрывается в нас самих, – сказал он. – И в тебе, Тара. Профессор Стейнберг сказал, что чувствует себя Пигмалионом. Вспомни эту историю. – Он помолчал, глаза его горели, голос стал громче: – Элиза была всего лишь бедной цветочницей в красивом платье. Пока она не поверила в себя. И тогда стало не важно, какое платье она наденет.

29. Выпуск

Программа закончилась, и я снова оказалась в университете Бригама Янга. Кампус был таким же, как всегда, и мне легко было забыть Кембридж и вернуться к прежней жизни. Но профессор Стейнберг твердо решил не дать мне забыть. Он прислал мне документы на получение стипендии Гейтса и объяснил: это примерно то же, что и стипендия Родса, только в Кембридже, а не в Оксфорде. Стипендия включала в себя полную стоимость обучения, проживания и пансиона. Я была убеждена, что для такой, как я, это просто невозможно, но профессор настаивал, и я заполнила документы.

Вскоре после этого я заметила другое отличие, еще один небольшой сдвиг. Вечера я проводила со своим другом Марком. Он изучал древние языки. Как и я (да и почти все, кто учился в университете Бригама Янга), Марк был мормоном.

– Как ты думаешь, люди должны изучать историю церкви? – спросил он.

– Думаю, да.

– А если это сделает их несчастными?

Мне казалось, я поняла, что Марк имеет в виду, но все же дождалась, пока он не объяснит.

– Многим женщинам трудно сохранить веру, когда они узнают о полигамии, – сказал он.

 – Моей маме, например. Не думаю, что она когда-нибудь сможет это понять.

– Я тоже этого никогда не понимала."

"Наступила напряженная пауза. Марк ждал, когда я скажу, что молюсь, чтобы обрести веру. И я действительно много раз молилась об этом.

Мы оба думали о нашей истории, а может быть, только я. Я думала о Джозефе Смите, у которого было сорок жен. У Бригама Янга было пятьдесят пять жен и пятьдесят шесть детей. Церковь положила конец временной полигамии в 1890 году, но никогда не отрекалась от этой доктрины. В детстве мне говорили (отец и учителя в воскресной школе), что в нужный момент Бог восстановит полигамию, а в загробной жизни я стану одной из жен.

Количество жен-сестер будет зависеть от праведности моего мужа: чем более достойную жизнь он будет вести, тем больше жен будет ему дано.

Я никогда не могла с этим примириться. В детстве я часто представляла себя на небесах – вот я в белом платье стою рядом с мужем и нас окружает жемчужный туман. Но когда камера отъезжала, я видела за нами еще десять женщин в таких же белых платьях.