Книги Господа – тексты, написанные мормонскими пророками или отцами-основателями, – не следовало изучать. Им следовало поклоняться, как чему-то совершенному и абсолютному. Меня учили читать слова таких людей, как Мэдисон, и превращать их в форму для отливки собственного разума. Мозг следовало формировать по контурам этой безупречной модели. Я читала эти книги, чтобы узнать, что следует думать, а не для того, чтобы мыслить самостоятельно."

"Книги, которые были не от Господа, следовало изгонять. В них таилась опасность, хитроумной силе которой невозможно было сопротивляться.

Чтобы написать свое сочинение, мне пришлось читать книги по-другому, не поддаваясь ни страху, ни обожанию. Берк защищал британскую монархию, и отец считал его агентом тирании. Он не потерпел бы таких книг в своем доме. Я с восторгом читала Берка. С тем же восторгом я читала Мэдисона, Гамильтона и Джея, особенно когда обнаруживала их согласие с Берком или когда мне казалось, что их идеи отличаются лишь по форме, но не по сути. Такое чтение было прекрасно само себе: я понимала, что книги – это не трюки и фокусы, а я не слаба и вполне в состоянии постичь их смысл.

Я закончила сочинение и отправила его профессору Стейнбергу. Через два дня я пришла на нашу очередную встречу. Профессор был потрясен. Он долго смотрел на меня. Я ждала, что он скажет, что мое сочинение – полная чушь, порождение невежественного ума, что я все преувеличила, сделала много выводов на основании мизерного материала.

Но профессор сказал совсем другое:

– Я преподаю в Кембридже тридцать лет. И это одно из лучших сочинений, какие мне доводилось здесь читать.

Я была готова к любым оскорблениям, но не к этому.

Профессор еще что-то говорил, но я его не слышала.

Мой разум улетел куда-то далеко. Я была не в часовой башне Кембриджа, а в красном джипе. Мне было семнадцать, и юноша, которого я любила, только что коснулся моей руки. Меня словно молнией ударило.

Мне всегда было легче переносить жестокость, чем доброту. Похвала была для меня ядом, она душила меня. Я хотела, чтобы профессор накричал на меня. Желание это было таким сильным, что у меня кружилась голова. Мое уродство требовало выражения. И если голос профессора оставался спокоен, мне нужно было что-то сделать самой.

Не помню, как я спустилась с башни, как пережила тот день. Вечером должен был состояться официальный ужин. Зал был освещен свечами. Это было очень красиво, но радовалась я и по другой причине: у меня не было вечерней одежды, только черная рубашка и черные брюки. Я надеялась, что в свете свечей этого никто не заметит. Появилась моя подруга Лора. Родители возили ее во Францию, и она припозднилась. На ней было элегантное пурпурное платье с аккуратными складками на юбке. Юбка была на несколько дюймов выше колена.