Вскоре стало ясно, что вся наша жизнь превратилась в ожидание – ожидание кормления, ожидание смены повязок. Ожидание понимания того, что осталось от нашего отца.

Мы развели костер, стали петь песни, потом играть в карты. А потом разошлись по палаткам. Я лежала рядом с Эмили в темноте и слушала сверчков. Я пыталась придумать, как начать разговор – как сказать ей, что она не должна выходить замуж за моего брата. И тут она заговорила первой.

– Хочу поговорить с тобой о Шоне, – сказала она. – Я знаю, что у него есть проблемы.

– Есть, – подтвердила я.

– Он духовный человек, – продолжала Эмили.

 – Господь даровал ему особый талант. Помогать людям. Он рассказал мне, как помогал Сэди. И тебе тоже.

– Мне он не помогал.

Я хотела сказать больше, объяснить Эмили то, что объяснил мне священник. Но это были его слова, не мои. У меня не было слов. Я проехала двадцать пять миль, чтобы поговорить, и не могла выдавить ни слова.

– Дьявол искушает его больше, чем других мужчин, – сказала Эмили. – Это из-за его дара. Он – угроза для сатаны. Вот почему у него возникают проблемы. Из-за его праведности. – Она села. В темноте я видела хвост ее светлых волос на затылке.

 – Он сказал, что причинит мне боль. Я знаю, это все из-за сатаны. Но иногда я боюсь его. Боюсь того, что он сделает.

Я сказала, что ей не следует выходить замуж за того, кто ее пугает, никому не следует. Но слова мои пропали втуне. Я верила в то, что говорила, но недостаточно хорошо понимала собственные слова, чтобы наделить их жизнью.

Смотрела на Эмили в темноте, искала ее лицо, пыталась понять, почему брат имеет над ней такую власть. Он имел власть и надо мной. Я знала, что еще не освободилась.

В тот момент я не была ни в его власти, ни свободной от нее.

– Он – духовный человек, – снова повторила Эмили.

Потом она нырнула в свой спальный мешок, и я поняла, что разговор закончен.

В университет я вернулась за несколько дней до осеннего семестра. Приехала прямо к Нику. Мы почти не разговаривали. Когда он звонил, мне вечно нужно было что-то делать – менять повязки или готовить мазь. Ник знал, что мой отец сильно обгорел, но не представлял насколько. Я больше утаивала, чем рассказывала. Не говорила про взрыв. Не говорила, что «навещаю» отца не в больнице, а в нашей гостиной.

Не говорила, что у отца останавливалось сердце, не рассказывала об изуродованных руках, клизме, фунтах отмершей плоти, которую мы срезали с его тела.

Я постучала. Ник открыл. Он был удивлен, увидев меня.

– Как твой отец? – спросил он, когда я села рядом с ним на диван.

Оглядываясь назад, я понимаю, что это, пожалуй, был самый важный момент нашей дружбы, момент, когда я могла сделать что-то хорошее, но не сделала этого. Я впервые увиделась с Ником после взрыва.