С первой же близости она забеременела мной, как так получилось, что я родился… не знаю, но суть в том, что моя мать стала каким-то наваждением отца Станиславского, а потом мама встретила мужчину, который пообещал ее спасти, но… Сергей Станиславский что-то заподозрил, избил мать… она попала в больницу, еле спасли, ребенка, которого она ждала, спасти не удалось…

В шоке слушаю историю Вадима. Мне кажется, что за этими скупыми словами такой ад спрятан…

– Мама после этого сильно заболела, не смогли мы больше в городе оставаться. Я хоть и пацаном был, предоставленный сам себе, но мы с мамой были счастливы, хотя бы спаслись от отца, ненадолго, правда… Мы обосновались в деревне. Жили в стареньком доме, который принадлежал деду. Годы шли, и мой брат рос, помня, что где-то на свете ходит тот, кто однажды может предъявить права на наследство… Больная семейка, что сказать.

Вадим сглатывает, и его кадык болезненно дергается. Желваки на щеках ходуном ходят, и я понимаю, что ему тяжело все вот так вот выложить, все свое прошлое…"

"– Мне было четырнадцать, когда наш дом сгорел. Мама меня растормошила, спасла меня… а сама… не успела… шрамы на моем теле – последствия самой страшной ночи в моей жизни. Я не должен был выжить, помню, как меня добивали… но… я выжил… Повезло, что участковый в тот вечер к своей любовнице приехал, рядом был, да и народ на пожар сбежался, но… я помню, когда от меня отстали, мне привет передали от Петра Станиславского… Думали, что я не жилец… сбросили, как куль, с пригорка…

Замолкает. А я губу кусаю. Поверить не могу в то, что слышу.

– За что, Вадим? За что? – спрашиваю, а по щекам слезы ручьем.

– Его мать внушила сыну, что ублюдок может претендовать на состояние семьи…

– Вадим… это… у меня нет слов…

Ухмыляется горько, но в глазах такой лед живет.

– Я помню, как босой по снегу шел, избитый и одинокий, в шоке был, себя не осознавал… Потом меня словили менты, потом уже был приют для несовершеннолетних…

С каждым словом Вадима у меня сердце леденеет. Я вдруг представляю перед глазами этого потерянного мальчика, одинокого и безумно несчастного…

Преданного собственным отцом. Хотя можно ли называть такое животное “отцом”?

– Когда в себя пришел, когда осознал все, что произошло…

Замолкает и голову поднимает, на меня смотрит так пронзительно, что у меня на миг сердце останавливается.

– Знаешь Нина, тогда, на могиле матери, я поклялся, что все, что принадлежит Станиславскому – однажды станет моим…

– То есть ты знал, что я ношу твоих детей? Знал?!

У меня слезы по щекам катиться начинают, уже не понимаю, кто я для этих мужчин, но Вадим неожиданно ловит мою руку и заглядывает в глаза.

– Нет! Нина, ты что?! Сам был в шоке.