Отряд проехал мимо, не останавливаясь, только ксендз Домб-ровский перекрестился и пробормотал себе что-то под нос, но что — никто не разобрал. Один поворот, другой — теперь они ехали совершенно незнакомой дорогой, и Мадленка терялась в догадках, что бы это могло значить. Время от времени до нее доносился плачущий голос самозванки:

— И они привязали его к дереву и стали стрелять по нему из своих окаянных луков, а он все пытался вырваться, но первая стрела попала ему в сердце, и он…

Мадленке хотелось выть в голос. Глумление над памятью брата оказалось выше ее сил. Она мечтала оглохнуть, чтобы не слышать этот лицемерный голос, и ослепнуть, чтобы не видеть полных сочувствия взглядов, обращенных на похитительницу ее имени.

То она призывала все кары небесные на захватчицу, то представляла себе, как та умрет, пораженная неведомой и ужасной болезнью.

Мадленка сделалась сосудом ненависти, и успокаивало ее только одно — то, что презренная не восторжествует. Мадленка представляла себе замешательство соперницы при виде кургана, креста и цветов, которых там не должно быть. И тогда она, истинная Магдалена Мария Соболевская, выйдет вперед и скажет: она — это я.

Не верьте ей, она лгала вам, — и в доказательство представит закопанное платье, она ведь отлично помнит, где его спрятала.

Мадленка устала от неопределенности, она жаждала, чтобы ее подозрения наконец подтвердились или, наоборот, были опровергнуты. Будь убийцей хоть Август, хоть сам князь Доминик, в присутствии стольких людей и ксендза он ничего не посмеет ей сделать. Мадленка отвлеклась от своих мыслей и поглядела вокруг себя. Да, так оно и есть: они въехали в тот самый лес.

Мадленка так и впилась глазами в лицо Августа.

Он или не он? Ни один убийца не любит возвращаться на место своего преступления. Но на подвижной физиономии Августа застыла неприкрытая гримаса скуки. Он уже не напевал себе под нос, и Мадленка показалось, что он чем-то озабочен. Она даже вздрогнула, когда он обратился к ней.

— Слушай, Михал, ты бы не мог оказать мне услугу? Покажешь им место, где я напал на крестоносцев, а то мне тошно становится от мысли, что я должен снова туда ехать.

— Я плохо знаю здешние дороги, — отвечала Мадленка, косясь на него исподлобья.

Август безнадежно махнул рукой.

— Ладно. Считай, что я ни о чем тебя не просил.

Мадленка не выдержала.

— Да чего ты боишься? Все честные люди гордятся тобой, да, гордятся! Разве тот рыцарь не заслуживал смерти за то, что он сотворил? Поверь мне, ты совершил благое дело, что бы там ни говорили епископ и остальные.

На современном языке такое поведение именуется провокацией, тогда же оно, наверное, считалось бы обычной хитростью, чтобы заставить собеседника разговориться. Уловка подействовала: Август заметно смягчился.