Нора». На другой стороне листка имелась маленькая приписка. «Уверена в том, что Вы самый благородный мужчина, которого я видела, поэтому прошу Вас мое письмо и фотографию никому не показывать. Мне было бы больно думать, что вы отнесетесь к моему чувству, как к шутке и посмеетесь надо мной с друзьями»

Ни обратного адреса, ни телефона на письме профессор не обнаружил. Мюллер посидел некоторое время, перечитал письмо, вздохнул, и чему-то, улыбаясь, вернулся в холл. Развернув розы, профессор заметил еще один листок, выпавший из букета. Он резво нагнулся за ним и снова прошествовал в кабинет. Но листок оказался рекламкой цветочного магазина. Профессор выбросил листок в корзину для ненужных бумаг, вышел в гостиную, оглядел коллекцию ваз на своем серванте и, выбрав оправленную в серебро, тяжелую хрустальную вазу, наполнил ее водой и поставил туда розы. Проделав это, он полюбовался цветами, снова вернулся в кабинет и взял в руки фотографию девушки. Поглядев на нее через лупу, он достал маленькие очки, и продолжил изучать фото через них. Лицо на карточке притягивало взгляд профессора. С фотографии на него смотрела молодая особа с темно синими немного раскосыми глазами. Такой темной синевы добивались немецкие заводы Мейсена на своем кобальте. Но кобальт на фарфоре блестел глазурью, а ее огромные зрачки оставались бархатно темными. Во всем облике незнакомки имелось нечто таинственное и настораживающее. Девушка на фото не улыбалась, а смотрела на Мюллера серьезно и немного с любопытством.

– Нора… – Тихо повторил про себя Мюллер и стал вспоминать, не встречалось ли ему это лицо. Первым делом он подумал о студентках МГУ, где читал историю костюма на кафедре искусствоведения. Но такой девушки среди студенток он не помнил. Хотя все хорошенькие лица запоминал сразу. Как всякий гурман, профессор любил красивых молодых женщин, и их красота не оставляла его равнодушным.

– Нет, Нора, мы, и вправду, с тобой не знакомы. – Задумчиво проговорил Фридрих Эдуардович и спрятал письмо с фотографией в потайной ящичек секретера.

В час дня профессора пришли поздравлять студенты. Их веселая стайка выстроилась в гостиной и зачитала юбиляру трогательные стишки. Стишки были немного наивными, но вполне искренними, и Мюллер с трудом сдержался, чтобы не прослезиться. Он угостил студентов чаем с тортом. После чаепития девушки аккуратнейшим образом мыли за собой чашки и блюдца дорого тюрингского фарфора и ставили их назад в сервант. А два юноши (на искусствоведческом курсе преобладали девицы) с почтительным любопытством рассматривали живопись на стенах профессорской гостиной. Подлинники Бакста, Малевича и Лентулова в домашней обстановки им раньше видеть не доводилось.