И ведь в одиннадцатом году обосновался и Стахеев с «каретой» — ну, конечно же, в старой части города, той, от которой в некоторых местах и кирпичных куч не осталось, все в пыль перемололо. Вот уж воистину — библейская долина смертной тени…

Он сидел, не в силах шелохнуться, произнести хоть слово. В голове крутилась, бессмысленно и печально крутилась одна из песенок, перенятых Маевским в грядущем, «мирных трофеев», как Кирилл это любил именовать.

…И мне не надо славы.Ничего уже не надомне и тем, плывущим рядом.Нам бы жить — и вся награда.Нам бы жить, нам бы жить —а мы плывем по небу…— Кажется, я вспомнил, — чужим тусклым голосом произнес генерал.

 — Тридцатое июля девятьсот восьмого — большой бал в Зимнем в честь стапятидесятилетия лейб-гвардии Белавинского гусарского… Должны были погибнуть все...

Вот именно все, смятенно подумал поручик. Не только императорская чета и все члены императорской фамилии. Все министры и высшее военное командование. Весь Правительствующий Сенат. Все министерства, ведомства, государственные учреждения, располагавшиеся, как известно, в столице империи, — со всеми, кто там служил: от жандармерии до общества спасания на водах.

Конечно же, в полном составе погиб Особый комитет. Российской империей стало попросту некому управлять. Зараз все абсолютно колеса государственного механизма — от армии до земской медицины — лишились начальства. Осознать трудно, никогда ничего подобного ни в одной стране не случалось. Ничего удивительного, что возникла пустота, очень быстро, надо полагать, вспыхнула междоусобица, не стоит пока что гадать, по каким причинам, кто с кем воевал, за что, против чего…

Зимин спохватился, встряхнул головой, выпрямился, его голос звучал твердо.

Почти…

— Теперь — «галоп» длиною… А, впрочем, нет! То же время, первое августа девятьсот восьмого. Только поднимите «точку» на высоту птичьего полета — так, чтобы мы видели весь город, панорамой…

Развал и запустение, это прекрасно различается и с птичьего полета. Нева у Зимнего широко растеклась, несомненно, заполняя огромные рытвины.

— Тридцать первое июля.

Та же картина, разве что во многих местах виднеются багровые огоньки пожарищ, многочисленные черные дымы поднимаются вверх, их тут же рвет в клочья, растаскивает сильный ветер…

— Тридцатое июля.

Петербург целехонек, с высоты птичьего полета предстает искусно выполненным макетом, красивым и гармоничным, отсюда нельзя разглядеть ни грязи, ни луж, ни обшарпанных стен доходных домов, все аккуратненькое, радующее глаз… Напрягши глаза, можно было все же рассмотреть катившие по улицам крохотные экипажи и вовсе уж малюсеньких прохожих.

— Одиннадцать часов утра… — резюмировал Зимин. — Пока что ничего.