И спрашивать то, что неинтересно.

Бокал вина, что Навицкий все-таки мне налил, выпиваю практически залпом. Там несколько глотков, но они мгновенно несут тепло по венам, а горло полыхает от алкоголя. Я начинаю гореть, мне дали топливо.

– Первые дни после твоего отъезда я помню смутно. Тогда все дни слились в один большой клубок. Наматывается все больше и больше. Я словно был за стеклом. Вокруг что-то происходило, а я сидел и смотрел в окно. Серость какая-то. Все казалось никчемным, тусклым. Я будто потерял вкус и слух одновременно. Просто смотрел на все, что меня окружало, и тупо наблюдал.

Никакого анализа, никаких мыслей, никаких выводов. А ночью… – Глеб замолкает. С каждой секундой я приближалась к нему все ближе и ближе, сокращала расстояние между нами до мизерным значений. Его откровения такие же тяжелые как и мои. И даются с таким же скрипом. Это не обычная дверь, ее не смажешь. Но ты открываешь ее раз за разом, потому что иногда это необходимо. Надо закрыть дверь в прошлое, чтобы появилась дверь в будущее. И ты зажата между ними, а в ушах все тот же скрип.

– А ночью, – мне хочется дослушать.

Что там? За его дверью?

– Вообще-то я первый задал вопрос, – голос уже не такой мягкий как был. Он пропитан злостью. Я – ее причина.

– Потому что мне так захотелось. В Париже была своя жизнь, – опускаю взгляд, там картинки из прошлого видятся не такими яркими и живыми, – Тут тоже все завертелось, – пытаюсь придать голосу бодрости, играю.

– А как же Большой театр?

– В Большой я не пошла, – отворачиваюсь и делаю пару больших глотков, тем самым допиваю свой бокал. Глеб замечает это и просто ухмыляется. Это снова ранит, ведь всю правду я ему никогда не расскажу.

– Странно. Это ведь было твоей мечтой.

– Не всем мечтам суждено сбыться, – тяжело. Вспоминать это снова тяжело. Мистер М не прав, никогда не станет легче, время не лечет. – Я никогда не хотела того, что произошло. Я имею в виду свой план. Да, Глеб, звучит неправдоподобно, но это так. У меня был порыв, словно меня подменили, и с Павлом разговаривала не я, не та Мила. И я хочу все исправить. Наши жизни разошлись, такое бывает.

– Чтобы понять это, тебе понадобилось четыре года? – он снова злится. Встает со своего места и направляется к озеру.

Шаги большие. Он преодолевает это расстояние за какую-то секунду. Того и гляди сейчас нырнет. Я не могу на это смотреть и стремительно поднимаюсь и иду следом. Если нырнет он – нырну и я. За ним.

Он смотрит вдаль, а я встала рядом. Хочу взять его за руку, показать, что я здесь, рядом. Но страх, что он не даст этого сделать, сидит еще внутри. Он как зыбучие пески затягивает мои надежду.

–Да как-то руки не доходили, – звучит глухо, даже наигранное безразличие не в силах это скрыть.