Я выпустил руку Джейми.

– И тебе тоже. Непременно.

Нам пора было готовиться, и я зашагал в мужскую гримерку. Драматический театр был довольно велик для такого городка, как Бофор, поэтому благодаря отдельным гримеркам мы чувствовали себя настоящими актерами.

Мой костюм, который до сих пор хранился в театре, уже лежал там. На репетициях с нас сняли мерки, чтобы подогнать все по фигуре; когда я переодевался, без стука вошел Эрик. Эдди как раз в эту минуту перевоплощался в немого бродягу; при виде моего приятеля в его глазах мелькнул ужас. По крайней мере дважды в неделю Эрик устраивал ему трепку, поэтому Эдди, наспех натянув штаны, постарался удрать как можно быстрее.

Эрик не обратил на него внимания и опустился на край туалетного столика.

– Итак, – сказал он с дьявольской усмешкой, – что ты собираешься выкинуть?

Я удивленно посмотрел на него:

– О чем ты?

– О пьесе, идиот. Ты собираешься забыть слова?

Я покачал головой:

– Нет.

– Значит, опрокинуть реквизит?

– Нет, – мужественно ответил я.

– Хочешь сказать, что не задумал ровным счетом ничего?

Я кивнул.

Пакостить мне и в голову не приходило.

Эрик смотрел на меня очень долго, как будто увидел впервые в жизни.

– Наверное, ты наконец вырос, Лэндон, – сказал он.

Я не знал, можно ли считать это комплиментом.

Хотя Эрик был прав.

В пьесе Том Торнтон поражен, когда впервые видит ангела, – именно поэтому он ходит вместе с ней и помогает несчастным. Его первая реплика: «Вы прекрасны»; следовало сказать эти слова так, как будто они вырываются из глубины души. Это был ключевой момент пьесы, он задавал тон всему остальному. На беду, я никак не мог произнести их искренне.

Они звучали не слишком-то убедительно, и, наверное, всякий бы, глядя на Джейми, произнес их точно так же, за исключением разве что Хегберта. Мисс Гарбер ни разу не удостоила эту сцену оценки «великолепно», поэтому я слегка нервничал, упорно пытаясь вообразить в роли ангела кого-нибудь другого, но приходилось думать о стольких вещах, что я окончательно утратил надежду сосредоточиться.

Джейми все еще была в гримерке, когда подняли занавес. В первых сценах она не участвовала – там в основном речь шла о Томе Торнтоне и его отношениях с дочерью.

Я не думал, что буду сильно нервничать на сцене – мы ведь столько репетировали, – и все-таки пережил настоящий шок. Театр был битком набит зрителями; как и предупреждала мисс Гарбер, пришлось поставить два дополнительных ряда стульев. Обычно в зале помещалось четыреста человек, но сегодня как минимум на пятьдесят больше. Люди теснились даже вдоль стен – стиснутые, точно селедки в бочке.

Когда я шагнул на сцену, наступила тишина.