А потом Маска потекла, меняя лицо. Седые волосы стали серебряными, темные глаза – прозрачно-серыми. Миг – и я увидела перед собой почти отражение, лишь немного повзрослевшее.

Колени дрогнули, и я без сил опустилась на стул.

– Думаю, можно не представляться, – произнесла Аманда Вэйлинг. – Да, я не Катерина. Я твоя мама, милая.

Отец побледнел и отвел взгляд, когда я на него посмотрела. Впервые в жизни мой отец опустил передо мной глаза, но почему-то это не доставило мне ни малейшего удовольствия.

Я снова обернулась на женщину, столь похожую на меня.

– Моя мама умерла, когда мне было шесть. Героически погибла, спасая императора и принца. А кто вы, я понятия не имею. Так что не смейте называть меня милой.

Среброволосая Аманда поджала губы.

– А ты жестока, Кассандра.

– Это наследственное, – сказала я.

Аманда Вэйлинг – живая и невредимая, в отличие от образа в моей голове, – откинула голову и весело рассмеялась.

– Тогда не только это, милая. Пожалуй, представлюсь еще раз: архиепископ Святой Инквизиции и твой непосредственный начальник. Как только ты окрепнешь, тебя переведут на новую должность, Кассандра. – Она кивнула на белый меч в моей руке, который снова изменил форму, став широким тесаком. – Ты только что показала мне, что готова к службе. И поверь, ты пока ничего не знаешь о мире, в котором живешь. Добро пожаловать в инквизицию, адепт.

Что?!

Вопль в моей голове едва не разорвал мой разум. Я стану инквизитором? Сумрачной тенью империи?

Да ни за что!"

"Голова снова закружилась, перед глазами зависла темная пелена, и я пошатнулась. Похоже, я оказалась не настолько сильной, как предполагала…

Глава 24. Тень на закате

В обморок я не упала, но видимо, побледнела так сильно, что на некоторое время меня оставили в покое и даже принесли сладкий чай. Сидя на кровати, я сжимала виски руками, пытаясь удержать расползающиеся мысли. Они казались мне пчелами, целой колонией насекомых, жужжащих и сводящих с ума. Каждая мысль-пчела летела в свою строну, каждая жужжала о своем, и от этого усиливающегося гула я сходила с ума.

Иногда я встряхивалась и смотрела на дверь, за которой остался отец и… и женщина с серебряными волосами. Даже мысленно я не могла назвать ее мамой. Я смотрела в себя, разгребая руками этот рой пчел, пыталась понять, что чувствую, узнав эту новость – Аманда жива, – и не понимала.

Когда-то маленькая Кассандра повернула внутри рубильник, выключающий чувства к матери. Так было легче, так было нужно. Чтобы забыть, чтобы не плакать. Чтобы не страдать, заходя в дома, подобные дому Джемы Ржаник – где царил уют, а мама пекла пироги в ожидании дочери. Тот рубильник заржавел и покрылся коррозией, он врос так плотно, что теперь совсем не поворачивался обратно. Впрочем, я и не пыталась.