Как такое могло произойти со мной?»

Хантер с недоумением взглянул на Крю, который после пикировки с Трейси опять самодовольно ухмылялся, и заметил:

– Вы же психически больны, неужели не понимаете?

Тот слегка повернулся и, направив пистолет прямо на Хантера, рявкнул:

– Молчать! Твое мнение вообще никого не интересует. Теперь понятно, почему я был вынужден его похитить? – обратился Камерон к Трейси. – Расхаживает, понимаешь, самодовольное ничто, распутный картежник, и вынашивает свои безумные планы уничтожить не только меня, но и мою компанию – все, ради чего я столько трудился!

– Вы и правда психопат! – Хантер засмеялся, и так издевательски, словно задался целью разозлить Камерона, и ему это удалось.

– Я сказал, заткнись! – Пистолет в руках Крю ходил ходуном. – Я разговариваю с Трейси, а не с тобой, и я не психопат! – Последняя фраза была обращена к Трейси, и внезапно в ней прозвучала неуверенность. – Во всяком случае, не больше, чем ты. Не больше, чем любой, кому пришлось пройти через то, через что прошли мы с ней и поняли, что терять нам больше нечего. После смерти наших сыновей все изменилось.

На долю секунды сердце Трейси рванулось к нему, и она снова стала с ним заодно. Вернулась прежняя связь, искра, так неожиданно вспыхнувшая в Женеве. Камерон потерял Маркуса, а Трейси потеряла Николаса, и одного этого хватило, чтобы свести их, эмоционально объединить, пусть на время, потому что в тот момент это единственное, что осталось в ее жизни. Камерон нашел ее именно в тот момент – или она его нашла? – и они совпали, как два кусочка пазла.

Но все закончилось, и не только потому, что Камерон Крю был не тем, за кого она его принимала, что он сумасшедший, убийца. Просто сама Трейси изменилась.

Боль от смерти Ника никогда ее не покинет, но теперь это не единственное в ее жизни. Перед ней раскинулся целый мир – мир, где живут другие люди, со своими судьбами, надеждами и мечтаниями. И пусть Трейси пока не знает этих людей, важно, что они есть.

А Камерон продолжал говорить:

– До смерти Маркуса у меня была жизнь и за пределами бизнеса, но после трагедии все изменилось: осталась только «Крю ойл». Можно сколько угодно распространяться о нравственности, о справедливости, о добре и зле, о Боге. Все это чушь. Жизнь и смерть всего лишь случайности. Когда Маркус умер, я понял, что Бога нет. Нет справедливости. Нет добра и зла. Нет милосердия. Продолжать делать вид, что все это существует, было… иррационально.

Презрительно фыркнув, Крю умоляюще посмотрел на Трейси, будто пытался оправдаться, хотел, чтобы она поняла.

– Расскажи про Алтею, – стараясь выиграть время, попросила она. – Про Кейт Эванс. Это ты ее завербовал?

– Да. Мы встретились на конференции в Нью-Йорке, и по ее глазам я понял, что она в отчаянии.