К своей Лоли. К кому угодно. Но сил нет. Я просто лежу, обхватив колени, и смотрю на него. И мне все еще больно от его присутствия. Но одновременно… одновременно это каким-то странным, извращенным образом успокаивает. Он здесь. Он большой. Сильный. И даже если он любит не меня, а какую-то другую, он все равно здесь. Рядом. И это дает мне силы дышать.

Я не знаю, сколько мы так сидим. Минуты? Часы? Время теряет всякий смысл. Я просто смотрю на него, а он — на меня. И в этой тишине, в этом молчаливом противостоянии есть что-то такое, чего я не могу понять. Что-то, что одновременно пугает и притягивает.

Постепенно дрожь утихает. Паника отступает, оставляя после себя только тупую, ноющую боль в груди. И дикую усталость.

Я чувствую, как смыкаются веки. Я борюсь со сном, но он сильнее.

Последнее, что я помню — это как Вадим осторожно, почти невесомо, берет меня на руки, как маленького ребенка, и несет в спальню. Как укладывает на кровать, накрывает одеялом. Я хочу что-то сказать, но губы не слушаются. Я просто проваливаюсь в темноту.

И в этой темноте его нет. Он не ложится рядом.

Глава сороковая: Хентай

Утро ни хрена не доброе.

Я поднимаюсь в шесть, чтобы успеть сходить в зал.

Так что это вообще не утро, а какое-то недоразумение, особенно после такой ночи. Голова гудит, как будто всю ночь тусил в клубе как в годы отвязной молодости и первых дурных денег. Хотя прошлой ночью реально почти и не спал. Лежал на диване в гостиной, прислушиваясь к дыханию Кристины из спальни. Прикидывал, куда бежать и что делать, если с ней снова случится что-то такое.

Я не большой знаток всей этой психологической лабуды, но что-то похожее было и у Стаськи. В первые недели после того случая в аэропорту.

Она тоже начинала кричать на ровном месте и отчаянно, как мышонок, пыталась найти любой подходящий угол, чтобы забиться туда и дрожать в одиночестве.

Из-за чего моя дочь стала такой — я в курсе.

А вот что случилось с Кристиной?

Сейчас она сидит рядом в машине, которая везет нас в аэропорт, и молчит. Смотрит в окно на просыпающийся Нью-Йорк, но я уверен, что ни хрена она там не видит. Слишком пустое у нее лицо. Очевидно отстраненное. Это точно не та Барби, которая вчера готова была сожрать меня в лифте и таскалась с плюшевым зайцем, как пятилетний ребенок.

Эта — как будто чужая. Разбитая.

Я заметил, как она изменилась, почти сразу, как только ее разбудил. Улыбается через силу, как будто ей за это платят, и то — хуево платят. Обычно липнет как банный лист, ищет любой предлог, чтобы дотронуться, прижаться. А сегодня даже пару раз дернулась, когда я случайно коснулся ее руки, помогая сесть в машину. Как будто я ее обжег.

Поэтому я дал ей пространство. Не трогаю. Не лезу. Просто наблюдаю.

Перед глазами снова проносится вчерашняя ночь.