Не осознавать — хотя я уже это делаю — что его сердце лупило как сумасшедшее, пока он с азартом вгонял в меня член, но не дрогнуло в ответ на мое «люблю тебя».

Осторожно, стараясь не разбудить Авдеева, выползаю из-под его руки. Перебираюсь на самый край этой огромной, чужой кровати. Он что-то бормочет во сне, поворачивается на другой бок, но не просыпается. А я сижу, обхватив колени руками, и смотрю на его спину — широкую, сильную, такую, блядь, желанную.

И абсолютно чужую.

Взгляд натыкается на его телефон, небрежно брошенный на тумбочку. Экран темный. Но в следующую секунду он вдруг загорается, освещая комнату призрачным светом.

Входящее сообщение. Я вижу это даже отсюда.

Сердце делает кульбит. Кто может писать ему в такой час?

Колеблюсь. Всего пару секунд. Это неправильно. Это низко. Это… не я.

Но все равно в миг сползаю с кровати, на негнущихся ногах подхожу к тумбочке.

Беру телефон. Руки дрожат так, что я едва могу сфокусировать взгляд на экране.

«Лоли».

Одно слово. Одно, сука, имя.

И короткое сообщение под ним: «Насчет Калифорнии — все в силе?»

Лоли. Та самая Лоли, из-за которой он тогда, в кафе, вышел поговорить, оставив меня одну.

Та самая, при упоминании которой его голос теплеет так, как никогда не теплел для меня. Очевидно, он собирается встретиться с ней в Майами. Она летит туда? Или уже ждет его там?

Меня накрывает. Лавиной. Дикой, иррациональной, всепоглощающей ревностью. Такой черной и удушающей, что я едва могу держать это под контролем.

Чувствую себя использованной. Грязной. Как дешевая шлюха, которую трахнули, заплатили (пусть и не деньгами, а иллюзией близости) и выбросили. Как будто все это — его нежность, его страсть, его слова — просто игра.

Прелюдия к встрече с ней. С настоящей. С той, которую он, возможно, действительно любит.

А я… я просто удобная. Забавная. Та, с кем можно хорошо провести время, пока ждешь чего-то бОльшего.

Тошнота возвращается, на этот раз — настоящая, физическая. Желчь подкатывает к горлу, и я, зажимая рот рукой, бросаюсь в ванную. Меня беспощадно рвет в унитаз. Снова и снова. Пока из меня не выходит все, до последней капли. Но легче не становится. Наоборот. Тело сотрясает крупная дрожь, перед глазами плывут круги. Липкая и холодная паника сдавливает грудь, не давая вздохнуть.

И тут же — вспышка. Яркая, слепящая.

Картинка из прошлого. Мне лет десять. Я прячусь под лестницей в нашем старом доме. Слышу крики. Глухие удары. И голос. Папин голос. Такой спокойный, такой… обыденный.

«Если бы ты была хорошей девочкой, ничего бы этого не было».

Я зажимаю уши, качаюсь взад-вперед, повторяя про себя дурацкую считалочку: «Жил на свете человек, скрюченные ножки…»

А потом — снова его слова. Другие. Падают на меня тяжелым градом.

«Ты должна быть послушной, сука. Только послушных любят».