Круглолицая девушка в новеньком армейском ватнике привстала на цыпочки и помахала рукой по направлению вагона-теплушки:

— Сейчас приду!

Москвичка… Родная душа… Я шагнула навстречу девушке и преградила ей дорогу:

— Ты москвичка?

Она была ненамного старше меня, с кудрявой прядью из-под платка и свето-карими глазами, смотревшими с весёлой смешинкой.

— Москвичка, а что, нельзя?

— Можно, конечно, можно. Я тоже москвичка. — Испугавшись, что девушка сейчас уйдёт, я заторопилась: — Ты откуда?

— С Пресни, а ты?

— А я с Заставы Ильича.

— Рогожской, значит, — назвала девушка старое название, — у меня там тётка живет, Агафья Поликарповна. Ох и злющая."

"Она говорила по-московски, с упором на букву «а», и для меня её речь звучала музыкой кривых московских улочек с зелёными двориками и рубиновыми звёздами на башнях Кремля. Повеяло до боли родным, далёким и оттого ещё более любимым. Мне изо всех сил захотелось обнять девушку, чтобы хоть на миг прикоснуться к частичке моей Москвы. Но вместо этого я заплакала.

Девушка оторопела:

— Ты чего? Случилось что?

— По Москве соскучилась. — Я смахнула слёзы ледяной варежкой. — Ты для меня сейчас как сестра, понимаешь?

Девушка кивнула:

— Ясно дело. Я когда уезжала, тоже ревела белугой, а теперь привыкла. Да и девчата у нас в отряде весёлые. А ты здесь в эвакуации устроилась? Смотрю, пирожки жуёшь. Видать, живёшь — не тужишь. Одна здесь или с роднёй?

Лучше бы она не спрашивала! Я почувствовала, как на меня снова навалилась моя неприкаянность, и, хотя не любила жаловаться, вдруг выложила ей всю свою нехитрую историю.

— А ведь знаешь, я могу тебе помочь, — задумчиво протянула Вика — мы познакомились в процессе разговора, — если ты, конечно, тяжёлой работы не боишься.

— Боюсь работы? — Я даже захлебнулась от избытка чувств, опасаясь, что Вика передумает и сочтёт меня слишком слабой. — Да я с утра до вечера лопатой на железной дороге ворочаю! Я знаешь какая выносливая!

— Это хорошо. А то работа у нас, понимаешь, особая, не каждая девушка выдерживает. Буквально вчера одна испугалась трудностей, вот место и освободилось. Если твёрдо уверена, что не передумаешь, то пойдём со мной.

* * *В жарко натопленной теплушке на нарах в углу сидел пожилой капитан в тулупе и грелся кипятком из помятой жестяной кружки. Из-под поднятого до ушей воротника виднелись запавшие щёки и лихорадочно блестевшие глаза.

— Опять трясёт, товарищ капитан? — сочувственно спросила Вика, когда пожилой усатый солдат впустил нас в теплушку.

Капитан сделал большой глоток и откашлялся.

— Замучила малярия проклятая. На Халхин-Голе подхватил в тридцать девятом. — Он искоса посмотрел на Вику: — Говори, Ковалёва, зачем пришла, не тяни.

— Новенькую привела, товарищ капитан. Москвичка.