Но она не обратила на неё внимания и пояснила:

— На немецком языке я говорю почти как немка. Я родилась в городе Саратове на Волге, там селилось много поволжских немцев. Мои родители жили в деревянном домике на окраине, разделённом на две половины. В одной половине мы, а в другой тётя Грета с внуками. Мои родители… — Ленка запнулась. — В общем, я жила больше у тёти Греты, чем дома, а там все говорили на немецком. Можно сказать, что немецкий — мой родной язык. По воскресеньям тётя Грета часто пекла штрудель с яблоками. Её мальчишки — Людвиг и Петька — любили меня задирать, но тем не менее лучший кусок всегда доставался мне.

— И где сейчас тётя Грета?

Ленки лицо помрачнело. Она отрывисто вздохнула:"

"— В конце сорок первого тётю Грету депортировали. Всем немцам приказали в двадцать четыре часа собрать вещи, посадили их в теплушки и вывезли на Алтай. Загнали в вагоны, как скотину. Я бегала провожать: шум, гам, плач. Много стариков и детей. Никто не понимает, зачем и за что, ведь они наши советские люди! Видела бы ты их глаза! Из вещей разрешили взять по одному чемодану, а впереди зима, надо тёплые вещи упаковать, да ещё двое внуков на руках, одному мальчику тринадцать лет, а другому — десять. У тёти Греты дочка с мужем — оба врачи, погибли во время чумной эпидемии в Монголии. Мне потом весточку передали, что тётя Грета в дороге умерла от инфаркта, сердце не выдержало. Где теперь Людвиг с Петькой — не знаю, очень надеюсь, что парней пристроили добрые люди. Я после их высылки сама не своя ходила, ну и поделилась своими мыслями с подругой по разведшколе. Догадываешься, что дальше было? — Приподняв одну бровь, Ленка вопросительно посмотрела на меня.

Мне вспомнился плакат с броской надписью поперёк картинки: «Не болтай», — на котором суровая женщина прижимала палец к губам. Плакат предостерегал хранить тайну от врагов, но все знали, что любая критика власти заканчивается тюрьмой или ссылкой. Поэтому женщина служила напоминанием прекратить любые задушевные разговоры, даже с роднёй.

Я вздохнула:

— Могу только предположить.

Голос Ленки прозвучал надтреснуто, словно лопалось от жара оконное стекло:

— Меня вызвали в НКВД на допрос, почти сутки продержали в камере по обвинению в клевете на советскую власть. А потом случилось чудо, и мой следователь куда-то уехал. Дело передали другому — седому старичку в старорежимных очках, который всё время сморкался в платок и шамкал губами. То ли он меня пожалел, то ли не захотел возиться, но меня выпустили. Правда, отчислили из разведшколы и настоятельно посоветовали убраться с глаз подальше.

— И ты пошла в прачки, — продолжила я её рассказ.

— Да. Именно так и произошло. С тех пор я ликвидировала всех своих подруг и сократила общение с людьми до минимума.