Мурат, сияя от счастья и гордости, еще раз поклонился и вышел, бережно сопровождаемый адъютантом, который мягко взял мальчика под локоть, направляя его в бесконечные анфилады дворца.

Когда дверь за ними закрылась, император обвел взглядом цесаревича и Бенкендорфа. На его лице еще светилась улыбка, вызванная Муратом.

— В такие годы… — задумчиво произнес Николай, — а столько благородных качеств в этом дите уже явлены. Искренность, верность, сыновняя любовь… — Император повернулся ко мне. — Скажите, Пётр Алексеевич, все ли горские дети таковы?

— В подавляющем большинстве своем — да, Ваше Императорское Величество, –ответил я. — Уважение и почитание родителей, верность семье и роду — основа их воспитания с колыбели. Хотя, как и в любом народе, исключения, увы, встречаются. Не всякая семья свободна от… недостойных отпрысков.

Император кивнул, выражение его лица постепенно становилось все более сосредоточенным, деловым."

"— Что ж, теперь, граф, — проговорил Николай, его голос вновь обрел привычную властную твердость, — обратимся к вашим делам. Поведайте нам о них.

Мне пришлось кратко изложить все значимые события, случившиеся со мной за это время. Даже в сжатом виде повествование заняло больше часа. Цесаревич и Бенкендорф слушали с неподдельным вниманием, лишь император время от времени останавливал меня резким жестом, требуя уточнить ту или иную деталь.

— Вопросы с Главным военным судом, — отчеканил Николай, когда я закончил, — оставьте Александру Христофоровичу. Он уладит все неприятности. — Он кивнул в сторону Бенкендорфа, который ответил почтительным наклоном головы. — Да, у графа накопилось к вам много вопросов, связанных с его службой. Прошу отнестись к ним с полнейшей серьёзностью. — Император сделал паузу, его взгляд стал пристальным, испытующим. — А теперь, граф, проясните нам один весьма неприятный инцидент. Что за… безобразие вы учинили с двумя пленными англичанами из отряда Султана? Английский посол являлся ко мне с требованием официальных извинений и компенсации за причиненный им материальный ущерб и… моральный вред.

— Какие безобразия, Ваше Величество? — искренне изумился я, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Последнему идиоту должно быть ясно, чем они занимались в лагере Султана! Один — вне всякого сомнения, военный советник. Другой — шпион, куда более опасный. Я вежливо предложил им дать письменные показания. В ответ они… — я сдержанно выдохнул, — позволили себе крайне дерзкий и нецензурный отказ. Прямо в лицо. Оскорбление, ничем не спровоцированное.

В кабинете повисла тягостная тишина. Цесаревич смущенно отвёл взгляд, давясь смешком. Бенкендорф сохранял каменное выражение лица, но в уголках его губ читалось что-то вроде понимания.