Такой простой, нормальный, но такой дефицитный в Москве девичий смех. Я знаю, что иногда она поет в ванной, причем неплохо поет. В ноты, во всяком случае, попадает. А вот что она там поет, я так и не понял — я не слушаю той музыки, которая ей нравится. Она действительно иногда разговаривает по ночам, и однажды я даже попытался вступить с ней в диалог. Она сидела у себя на кровати, и глаза ее были открыты, при этом она повторяла, что у нее «есть что-то на тумбочке».

— Что именно?

— Ну вот… оно там… и оно может быть плохое. Надо с ним делать.

— Что делать?

— Ты меня не понимаешь?! — злилась она и махала рукой в сторону тумбочки.

Только через пару минут до меня дошло, что Ира даже не проснулась. И что ее мозг работает в каком-то спящем режиме. Наутро она даже не вспомнила о нашем разговоре.

Еще я знаю, что у нее есть лучшая подруга — Адриана. Они созваниваются чуть ли не каждый день по скайпу, но о том, что Ира делает и что с ней случилось, Адриана не знает. Ира не стала ей об этом рассказывать. У Адрианы есть сын, а Ира — что-то вроде его крестной матери, хотя трудно понять, как такое возможно, если она сама не крещеная.

Ее религиозные убеждения скорее ближе к буддистам, хотя сама она это отрицает.

Называет себя дочерью Космоса, но верит и в русские приметы, верит в сны. Не любит готовить, сама ест мало. Зато умеет убирать квартиру, и с ее приходом у меня стало намного чище, а на холодильнике теперь висит множество самых разных магнитов. Ирина любит вешать их и смотреть, прежде чем начать воспроизводить. У нее получаются прикольные домовые, а еще магниты-домики. У меня над входной дверью она повесила керамический колокольчик, и теперь он звякает, когда я прихожу.

А прихожу я порой поздно и не всегда трезвый. Это Ирина не одобряет, но у нее нет никакого права голоса в этом вопросе. Да что я говорю, на этот счет ни у кого нет права голоса, даже у Оксаны. «Я крокодил, крокожу и буду крокодить!» Можете все говорить мне, что я чудовище.

— Так, ну у меня все готово, — адвокат демонстративно стряхнул несуществующую пыль с распечатанных листов и сунул мне один экземпляр, а другой отдал Ирине. Суть наскоро изготовленного ходатайства была в том, что по причине нашего с Ириной примирения судебное дело против меня требуется прекратить полностью и отпустить меня восвояси не понесшим никакого справедливого наказания.

Словом, казнить нельзя, помиловать.

— Вы понимаете, что он должен ответить?! — прокурор попробовал в последний раз надавить на свидетеля. — Хотя бы пусть условно!

— Это вы не понимаете. Он за все уже ответил. Неизвестно еще, как бы вы поступили в такой ситуации.

— Я бы попросил! — возмутился тот.

— И не просите, — Ира покачала головой, подписала бумагу и передала ее судье.