А догадавшись, я вдруг испытал страстное желание подойти и ударить этого пожилого человека кулаком в лицо. Какая тварь, что он тут делает? Или… может. догадка заставила меня побледнеть тоже. Может, Ирина сама позвонила ему? Может, она решила от меня уйти? Господи, только не это!

— Я не понимаю, — пробормотала Ирина, — не понимаю. Не понимаю!

— Чего ты не понимаешь? Ты зачем с ним встречалась? Он же козел, разве это не ясно? Зачем он тебе, а? Что тебя не устраивает?

— Гриша! — она вскрикнула так, словно бы ей было больно от моих слов.

— Ира, Ира, ну… пойдем домой?

— Да. Да, пойдем домой, — она кивнула и сделала шаг ко мне. Кажется, он дался ей с трудом. Она не могла оторвать глаз от удаляющейся фигуры. Я подхватил ее под локоть и повел к подъезду против ее воли, как если бы вытаскивал ее с усилием из затянувшего ее водоворота. Только когда мы открыли двери подъезда и прошли внутрь, она вздрогнула, оглянулась и посмотрела на меня. Взгляд растерянный, в глазах паника.

— Я не понимаю, как я могла его любить! — выдохнула она, и мне моментально стало легче, словно с моих плеч слетела многотонная плита. Я побежал делать чай, я замотал Ирку в плед и усадил на диван, я принялся нести какую-то чушь о том, что любовь зла и слепа. Она слушала меня с каким-то недоверчивым изумлением, пила чай. Потом она вдруг разрыдалась и сказала, что чувствует себя полнейшей идиоткой.

— Ну-ну, перестань. Ну, не стоит. Все мы в той или иной степени полные идиотки.

— Не-ет, я самая большая идиотка на свете. Он пришел и стал говорить все эти вещи. Снова говорил про то, как ему без меня плохо. Зачем он это говорил? Чего он добивается? Он даже не поинтересовался, как я живу. Все смотрел на мой живот! Я хотела… черт, я не знаю, чего я хотела.

— Ира, — остановил ее я. — Тебе что, плохо со мной? Разве я чем-то тебя обидел?

— Что? Нет! — она посмотрела на меня с недоумением. — При чем тут ты? Просто. Ты не понимаешь, я же жила так, словно меня ампутировали. У меня же нет ничего, ничего и никого, кроме Пети.

— А я? А Адриана, твоя подруга?

— Гриша, я его любила. Ты кого-нибудь когда-нибудь хоть любил? Ты ведь даже не понимаешь, что это значит, — Ира снова уткнулась в мокрые ладони и застыла, только плечи вздрагивали. За все время ее беременности у нас, честно говоря, такие реки слез утекли. Я к ним давно привык, но сейчас это были другие слезы. Не потому, что каша недостаточно горячая, не оттого, что устала от серого неба, не из-за того, что я оставил ее на весь вечер совсем однууууу! Обычно ее печали были поверхностными, а слезные реки — обильными. Тут же она сидела молча, стараясь застыть в одной позе, и только плечи, только эти острые плечи. Она его любила. От этой мысли мне вдруг стало больно.

— Я не уверен, что понимаю, о чем ты говоришь.