Надела халат, завернула в полотенце мокрые волосы, откинула назад и остановилась у зеркала.

Смотрю на своё лицо.

Конечно, оно изменилось. Уже не такое юное, как было, когда мы с Прохором только познакомились. Мне почти 36. Я уступаю тем восемнадцатилетним девочкам, которые приходят устраиваться к нему на работу. Дальше будет только хуже. Чем больше будет проходить времени, тем я старше, тем хуже кожа, блеск глаз. Я буду стареть, а он будет всё чаще смотреть на молоденьких. Уже смотрит. Я не справляюсь. Не в состоянии владеть его вниманием. А чем дальше, тем хуже.

Это не изменится никогда. Значит, я должна отпустить. Ведь я не могу сказать — либо я, либо они, потому что, даже если он поклянётся на коленях, я всё равно буду помнить тот момент, буду изъедать себя подозрениями, сойду с ума от паранойи.

Легче отпустить.

Прохор уже понял, что значит позволять себе больше. Это как однажды попробовать что-то запретное и потом уже не в силах остановиться и заставить себя больше этого не пробовать. Оно будет всегда свербеть и требовать. И заставлять только лучше скрываться.

Мне это не нужно. Я не хочу рассматривать под лупой его воротнички, принюхиваться к его одежде. Не хочу, глядя ему в глаза и слушая его, думать, как сегодня хорошо он врёт и изворачивается.

Не хочу.

И не буду жить с человеком, который в своём кабинете пробует на вкус разные женские губы.

Для меня это невозможно.

Тронула тонкую морщинку возле глаза. Это от смеха. Слишком много веселилась, вот и получи. Приблизила лицо к зеркалу… Да чёрт, мне ещё только 35, у меня ещё столько всего впереди, а я должна волноваться, не сходил ли мой муж налево?

Да пошёл он!

Вышла из ванной, подошла к шкафу, открыла обе створки.

Ну что же, пора вещи собирать. Начала доставать с полок свою одежду и выкладывать стопками на кровать.

— Адочка, ты уже помылась? — стук в дверь ничуть меня не смутил.

Я привыкла — она вездесущая.

— Да, входите.

Дверь открылась, вошла Валентина. Как всегда в элегантном домашнем платье, напоминающем платья горничных в богатых аристократических домах прошлого века.

— А что ты, куда-то уезжаешь? — смотрит, как я красиво выкладываю вещи на кровати.

— Да… я уезжаю из этого дома, — говорю даже с наслаждением, хочется посмотреть на её реакцию.

— В смысле, а как… не поняла, а почему?

— Я подала на развод, — даже не подозревала, что так спокойно буду говорить.

Но сейчас как будто всё моё раздражение и злость куда-то испарились, осталось одно сплошное спокойствие.

— Как? — свекровь прижала руки к груди.

— Очень просто — приехала в суд, написала заявление и отдала его, — отвечаю, складывая платье.

— А почему? — растерянно за мной наблюдает.

Ещё не осознаёт, что между нами всё кончено.