– Я звонила в этот ресторан сегодня утром, никаких требований пар там нет, можно приходить и одному.

– Раскусили, – улыбается он, дергая уголком губ, но эта улыбка не касается глаз. Они по-прежнему остаются не то чтобы равнодушными, но и каких-то эмоций особо не выражают.

– Я жду объяснений, – твердо говорю я, сложив на груди руки, и по-прежнему не пускаю мужчину в дом. Не заслужил.

Чувство, что я управляю ситуацией, доставляет мне удовольствие, будто за спиной вырастают крылья, но вместе с тем я чувствую и беспокойство, и гнев, когда выясняются такие гнусные подробности в смерти Игоря.

– Я проверял вас, – отвечает он так просто, будто это в порядке вещей. Впрочем, зная логику мужчин в погонах, я не удивляюсь тому, что для него это норма.

– И в чем же я виновата в ваших глазах? Мой бывший – убийца, а я соучастница? И каким же образом вы это проверяли, если почти не разговаривали со мной, а всё по сторонам смотрели да с другими женщинами любезничали?

Последнее вырывается рефлекторно. Я не хотела вообще этого упоминать, чтобы он не подумал, что меня это всерьез задело, но злость внутри удержать не смогла.

– На момент происшествия у вашего бывшего мужа алиби, но вот на видео был запечатлен его бывший сотрудник, уволенный как раз полгода назад после взрыва, и на его счетах осела весьма внушительная сумма.

Я хотел убедиться, что вы с ними не в сговоре. Он был с женой в ресторане, но ни вы, ни он даже будто не узнали друг друга.

– Я сотрудников Антона в лицо не знаю. Привычки ходить к нему на работу у меня не было, а на праздники он приглашал только влиятельных людей. Видимо, этот сотрудник в их число не входил. Это всё? Извинились? А теперь…

– Признаю, виноват, – говорит он, когда я делаю паузу, чтобы вдохнуть воздуха в легкие.

– Готов искупить вину. Два билета в Большой театр. Иннокентий сказал, что вы любите.

Он достает из кармана два билета, и я осекаюсь, поглядывая на них с интересом. Вот только гордость не позволяет мне согласиться, так что я пересиливаю себя и отказываюсь, закрывая перед ним дверь.

Злюсь между тем на Кешу, который рассказал этому Герасиму то, что не положено, ведь знает ведь, что театр – это моя слабость, которую не приветствовал Антон, так что ходили мы с ним редко, а одной мне не хотелось.

Я прислоняюсь лбом к двери и слышу, как он немного стоит еще на пороге, шуршит, а затем уходит и уезжает. Я не выдерживаю и открываю дверь, чтобы глянуть ему вслед, но его машины и след простыл, но на крылечке одиноко лежит букет с билетами и запиской в нем.

Я порываюсь было проигнорировать цветы, но не выдерживаю и поднимаю их, вдыхая приятный аромат, от которого становится как-то легче на душе. Даже улыбка на лице появляется. Но я быстро ее стираю, когда ловлю себя на мысли, что за ту женщину он не извинился.