– Папа! Папа! – кричат рядом мальчишки, показывая отцу то на львов, то на жирафов.

Я вижу, каким задумчивым взглядом смотрит Света то на них, то на Геру, но молчит, ничего не спрашивает. А когда после зоопарка и детского VR-центра мы возвращаемся домой, Света вдруг поднимает взгляд на Геру и говорит то, от чего мы оба замираем.

– Папа, помоги мне снять обувь, я устала.

Она вместе с этим прищуривается одним глазом лукаво, но при этом я вижу, что в глубине глаз царит страх, что ее одернут, запретят так обращаться. Вот только Гера вскоре приходит в себя и присаживается, заговаривая хриплым тоном. Видно, как сильно его трогает просьба Светы.

– Конечно, помогу, солнышко.

Дочка, как только мы помогаем ей раздеться, убегает играть к камину с новыми игрушками, и поглядывает при этом на коробки под елкой, впрочем, не решаясь их открыть, ведь мы строго-настрого запретили до наступления нового года. Мы же с Герой переглядываемся, и я вижу, как ему важно то, что произошло буквально только что.

Он молчит, но я и без слов понимаю, что доверие Светы для него нечто особенное, что трогает сердце, сжимая его в своих маленьких кулачках.

А вечером, на удивление, даже Адель приходит на ее день рождения с полуторамесячной Виолой. Ведет себя тихо, практически не подает голоса и только поглядывает на меня с затаенной опаской. Хочет поговорить со мной, так что вскоре на кухне мы остаемся одни, пока остальные воркуют с младенцем в гостиной.

– Ты прости меня, мам, что я такой дрянью была, – всхлипывает практически сразу Адель и опускает голову. – Ты, наверное, меня ненавидишь… Как моя Виола родилась, я будто на мир другими глазами смотреть начала. Как представлю, что она поступит со мной также, так сердце кровью обливается. Я никогда не ценила всё то, что ты для меня делала и чем жертвовала. Была только потребителем, а теперь… Не знаю, смогу ли когда-нибудь загладить перед тобой вину.

Я не улыбаюсь, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Никогда бы не подумала, что дождусь от дочери этих слов. Она никогда не извинялась и не признавала своих ошибок. Будь на ее месте любая другая родственница или знакомая, может, я бы отпустила ее с богом, но это ведь моя дочь, родная кровь. Не вытравить ее тень из сердца, особенно когда она тянется к тебе, как цветочек к солнцу.

– А ты бы Виолу простила, Адель? – вместо ответа спрашиваю я ее и наконец слегка улыбаюсь. В груди растекается тепло, от которого мне так хорошо, что хочется взмыть вверх и кружиться от счастья.

– Конечно, она ведь моя дочь, – шепчет Адель.

Я раскрываю руки, и она прижимается к моей груди с такой силой, что я едва дышу.