— А ты что, волшебник? Это же карточные фокусы."

"— Оуи, я волшебник, — сообщает он, вертя перед её носом идеально сложенным карточным веером.

Перевернувшись на спину, закрываю глаза, вполуха слушая их бесконечный трёп.

Этот дом — просто отличный курорт. С его обитателями легко и… весело. С любым из них. Будь это ребёнок или вернувшийся с реабилитации пенсионер. Но мне… отчаянно не хватает самого молчаливого и некоммуникабельного из них всех.

Сердце тоскливо сжимается.

Я скучаю. Просто дико. Это пройдёт?

Он уехал, и тут все будто вмиг о нём забыли! Будто он был тут проездом.

Думаю — с девяностопроцентной вероятностью — ему до лампочки подобные вещи, ну а мне от этого хочется кричать!

Последние три дня я приклеилась к телефону, словно срослась с ним. Не могу решить, что ему написать, и ждёт ли он от меня чего-нибудь. По обрывкам информации, которую я добываю в основном из Жени, дела у его отца не очень.

Если бы с моим отцом случилось… что-то подобное, я не взяла бы трубку даже от президента. Даже если бы он хотел лично предложить мне взять у него эксклюзивное интервью, я попросила бы его перезвонить в другой раз.

В инстаграме Немцева нет ни одной фотографии его самого.

Ни одной, а их у него миллион!

Ну что за человек?

Там нет даже какой-нибудь руки или ноги. Ничего! Только всякая природа. Много фотографий из путешествий. Очень много. И ничего личного. Почему я не удивлена?

Я не очень люблю путешествовать. Я выползаю из Москвы только зимой, ну и ещё пару раз в год, но... если бы Немцев прямо сейчас позвонил и предложил сгонять с ним на какую-нибудь Аляску, я бы сказала “да”.

Мне дважды писал Егор. Я не читала его писанину. Мне… на него плевать.

Усиленно толкая обеими руками раздвижную дверь, из дома в плавках и панамке выходит маленький Сеня. Топает бодро, озадаченный чем-то своим.

— Папа с мамой ругаются, — заявляет он, усаживаясь на мой шезлонг.

Такой маленький и одинокий, что у меня замирает сердце. Обнимаю его за плечи и поправляю панамку, хотя этот ребёнок ни разу не одинокий. И тем более не брошенный. После его дня рождения дом приходил в себя двенадцать часов. Лично я вряд ли когда-нибудь забуду этот праздник...

Встрепенувшись, Алекс хмурит светлые брови и будто шевелит ушами, обращая их к дому.

— Чего это они? — спрашивает Адель, укладывая на руки подбородок.

— С… дедом, говорят, плохо совсем, — пожимает плечами Алекс. — Мама отправляет отца в Россию, а он не хочет ехать.

— Ты его часто видишь? — спрашиваю осторожно.

— Кого? — Тасует он карты.

— Деда…

— Никогда не видел. — Продолжает свои фокусы. — Федю первый раз увидел в этом году. Какая карта?

Тяну карту, задумчиво уставившись на голубую гладь бассейна.

— Пить хочу, — сообщает Адель и смотрит на меня ленивыми глазами.